Неточные совпадения
Путешествуя с Дерсу и приглядываясь к его приемам, я неоднократно поражался, до
какой степени были развиты в нем
эти способности.
Перейдя через невысокий хребет, мы попали в соседнюю долину, поросшую густым лесом. Широкое и сухое ложе горного ручья пересекало ее поперек. Тут мы разошлись. Я пошел по галечниковой отмели налево, а Олентьев — направо. Не прошло и 2 минут,
как вдруг в его стороне грянул выстрел. Я обернулся и в
это мгновение увидел,
как что-то гибкое и пестрое мелькнуло в воздухе. Я бросился к Олентьеву. Он поспешно заряжал винтовку, но,
как на грех, один патрон застрял в магазинной коробке, и затвор не закрывался.
С первого же взгляда я узнал маньчжурскую пантеру, называемую местными жителями барсом.
Этот великолепный представитель кошачьих был из числа крупных. Длина его тела от носа до корня хвоста равнялась 1,4 м. Шкура пантеры, ржаво-желтая по бокам и на спине и белая на брюхе, была покрыта черными пятнами, причем пятна
эти располагались рядами,
как полосы у тигра. С боков, на лапах и на голове они были сплошные и мелкие, а на шее, спине и хвосте — крупные, кольцевые.
С
этой стороны местность была так пересечена, что я долго не мог сообразить, куда текут речки и к
какому они принадлежат бассейну.
Как только лошади были расседланы, их тотчас пустили на свободу. Внизу, под листьями, трава была еще зеленая, и
это давало возможность пользоваться кое-каким подножным кормом.
Влезать на дерево непременно надо самому. Поручать
это стрелкам нельзя. Тут нужны личные наблюдения.
Как бы толково и хорошо стрелок ни рассказывал о том, что он заметил, на основании его слов трудно ориентироваться.
Для
этого удивительного человека не существовало тайн.
Как ясновидящий, он знал все, что здесь происходило. Тогда я решил быть внимательнее и попытаться самому разобраться в следах. Вскоре я увидел еще один порубленный пень. Кругом валялось множество щепок, пропитанных смолой. Я понял, что кто-то добывал растопку. Ну, а дальше? А дальше я ничего не мог придумать.
Действительно, скоро опять стали попадаться деревья, оголенные от коры (я уже знал, что
это значит), а в 200 м от них на самом берегу реки среди небольшой полянки стояла зверовая фанза.
Это была небольшая постройка с глинобитными стенами, крытая корьем. Она оказалась пустой.
Это можно было заключить из того, что вход в нее был приперт колом снаружи. Около фанзы находился маленький огородик, изрытый дикими свиньями, и слева — небольшая деревянная кумирня, обращенная
как всегда лицом к югу.
Звериные шкуры, растянутые для просушки, изюбровые рога, сложенные грудой в амбаре, панты, подвешенные для просушки, мешочки с медвежьей желчью [Употребляется китайцами
как лекарство от трахомы.], оленьи выпоротки [Плоды стельных маток идут на изготовление лекарств.], рысьи, куньи, собольи и беличьи меха и инструменты для ловушек — все
это указывало на то, что местные китайцы занимаются не столько земледелием, сколько охотой и звероловством.
Близ земледельческих фанз река Лефу делает небольшую излучину, чему причиной является отрог, выдвинувшийся из южного массива. Затем она склоняется к югу и, обогнув гору Тудинзу, опять поворачивает к северо-востоку,
какое направление и сохраняет уже до самого своего впадения в озеро Ханка.
Как раз против Тудинзы река Лефу принимает в себя еще один приток — реку Отрадную. По
этой последней идет вьючная тропа на Майхе.
—
Каким тяжелым трудом, ценой
каких лишений добывал себе
этот человек средства к жизни!» Но тотчас я поймал себя на другой мысли: едва ли бы
этот зверолов согласился променять свою свободу.
— Его постоянно так гори — все равно кричи, — говорил он кому-то и при
этом изобразил своим голосом,
как трещат дрова. — Его надо гоняй.
На всем
этом пространстве Лефу принимает в себя с левой стороны два притока: Сандуган [Сань-дао-ган — увал, по которому проходит третья дорога, или третий увал на пути.] и Хунухезу [Ху-ни-хэ-цзы — грязная речка.]. Последняя протекает по такой же низменной и болотистой долине,
как и сама Лефу.
Это впечатление становилось еще сильнее, когда, взобравшись на какую-нибудь кочку, я видел,
как степь волновалась.
В
этих местах так же легко заблудиться,
как и в лесу.
Вереницы их то подымались кверху, то опускались вниз, и все разом, ближние и дальние, проектировались на фоне неба, в особенности внизу, около горизонта, который вследствие
этого казался
как бы затянутым паутиной.
После ужина Дерсу и Олентьев принялись свежевать козулю, а я занялся своей работой. Покончив с дневником, я лег, но долго не мог уснуть. Едва я закрывал глаза,
как передо мной тотчас появлялась качающаяся паутина:
это было волнующееся травяное море и бесчисленные стаи гусей и уток. Наконец под утро я уснул.
Почва около берегов более или менее твердая, но стоит только отойти немного в сторону,
как сразу попадешь в болото. Среди зарослей скрываются длинные озерки.
Эти озерки и кусты ивняков и ольшаников, растущие рядами, свидетельствуют о том, что река Лефу раньше текла иначе и несколько раз меняла свое русло.
Раза два мы встречали болотных курочек-лысух — черных ныряющих птичек с большими ногами, легко и свободно ходивших по листьям водяных растений. Но в воздухе они казались беспомощными. Видно было, что
это не их родная стихия. При полете они как-то странно болтали ногами. Создавалось впечатление, будто они недавно вышли из гнезда и еще не научились летать
как следует.
Через час я вернулся к своим. Марченко уже согрел чай и ожидал моего возвращения. Утолив жажду, мы сели в лодку и поплыли дальше. Желая пополнить свой дневник, я спросил Дерсу, следы
каких животных он видел в долине Лефу с тех пор,
как мы вышли из гор и начались болота. Он отвечал, что в
этих местах держатся козули, енотовидные собаки, барсуки, волки, лисицы, зайцы, хорьки, выдры, водяные крысы, мыши и землеройки.
Сначала она была бледная, потом стала изумрудно-зеленой, и по
этому зеленому фону,
как расходящиеся столбы, поднялись из-за горизонта два светло-желтых луча.
Кроме стрелков, в экспедицию всегда просится много посторонних лиц. Все
эти «господа» представляют себе путешествие
как легкую и веселую прогулку. Они никак не могут понять, что
это тяжелый труд. В их представлении рисуются: караваны, палатки, костры, хороший обед и отличная погода.
Теперь необходимо сказать несколько слов о том,
как был организован вьючный обоз экспедиции. В отряде было 12 лошадей. Очень важно, чтобы люди изучили коней и чтобы лошади, в свою очередь, привыкли к людям. Заблаговременно надо познакомить стрелков с уходом за лошадью, познакомить с седловкой и с конским снаряжением, надо приучить лошадей к носке вьюков и т.д. Для
этого команда собрана была за 30 дней до похода.
В
эту минуту чувствуешь,
как какая-то неимоверная тяжесть свалилась с плеч.
При
этих условиях немного нужно, чтобы заставить реку изменить направление, например случайное скопление в одном месте глины или гальки, тогда
как рядом находятся рыхлые пески.
Очень часто входы в старые русла закупориваются, образуются длинные слепые рукава,
как в данном случае мы видим
это на Уссури.
В день выступления, 19 мая, мы все встали рано, но выступили поздно.
Это вполне естественно. Первые сборы всегда затягиваются. Дальше в пути все привыкают к известному порядку, каждый знает своего коня, свой вьюк,
какие у него должны быть вещи, что сперва надо укладывать, что после,
какие предметы бывают нужны в дороге и
какие на биваке.
Она цедила,
как решето, но все же
это была посудина, которая в значительной степени облегчала нашу переправу.
Вследствие
этого как раз против устья реки Улахе образовалась длинная заводь.
Мужчины были одеты по-китайски. Они носили куртку, сшитую из синей дабы, и такие же штаны. Костюм женщин более сохранил свой национальный характер. Одежда их пестрела вышивками по борту и по краям подола была обвешана побрякушками. Выбежавшие из фанз грязные ребятишки испуганно смотрели на нас. Трудно сказать,
какого цвета была у них кожа: на ней были и загар, и грязь, и копоть. Гольды
эти еще знали свой язык, но предпочитали объясняться по-китайски. Дети же ни 1 слова не понимали по-гольдски.
Покончив с осмотром фанз, отряд наш пошел дальше. Тропа стала прижиматься к горам.
Это будет
как раз в том месте, где Улахе начинает менять свое широтное направление на северо-западное. Здесь она шириной около 170 м и в среднем имеет скорость течения около 5 км/ч.
У Дерсу была следующая примета: если во время дождя в горах появится туман и он будет лежать неподвижно —
это значит, что дождь скоро прекратится. Но если туман быстро двигается —
это признак затяжного дождя и, может быть, тайфуна [Тайфун — искаженное китайское слово «тайфынь» — большой ветер,
как называют тихоокеанские циклоны.].
Гольды рассказывают, что уссурийский уж вообще большой охотник до пернатых. По их словам, он высоко взбирается на деревья и нападает на птиц в то время, когда они сидят в гнездах. В особенности
это ему удается в том случае, если гнездо находится в дупле.
Это понятно. Но
как он ухитрился поймать такую птицу, которая бегает и летает, и
как он мог проглотить кулика, длинный клюв которого, казалось бы, должен служить ему большой помехой?
Удары грома были настолько сильные, что можно было ощущать,
как вздрагивает атмосфера, и от
этого сотрясения каждый раз дождь шел еще сильнее.
Она состояла из восьми дворов и имела чистенький, опрятный вид. Избы были срублены прочно. Видно было, что староверы строили их не торопясь и работали,
как говорится, не за страх, а за совесть. В одном из окон показалось женское лицо, и вслед за тем на пороге появился мужчина.
Это был староста. Узнав, кто мы такие и куда идем, он пригласил нас к себе и предложил остановиться у него в доме. Люди сильно промокли и потому старались поскорее расседлать коней и уйти под крышу.
— Погода разгуляется, будет вёдро. Ишь петухи
как кричат.
Это верная примета, — говорили казаки между собой.
Паначев рассказывал, что расстояние от Загорной до Кокшаровки он налегке проходил в один день. Правда, один день он считал от рассвета до сумерек. А так
как мы шли с вьюками довольно медленно, то рассчитывали
этот путь сделать в 2 суток, с одной только ночевкой в лесу.
Пошли дальше. Теперь Паначев шел уже не так уверенно,
как раньше: то он принимал влево, то бросался в другую сторону, то заворачивал круто назад, так что солнце, бывшее дотоле у нас перед лицом, оказывалось назади. Видно было, что он шел наугад. Я пробовал его останавливать и расспрашивать, но от
этих расспросов он еще более терялся. Собран был маленький совет, на котором Паначев говорил, что он пройдет и без дороги, и
как подымется на перевал и осмотрится, возьмет верное направление.
Утром,
как только мы отошли от бивака, тотчас же наткнулись на тропку. Она оказалась зверовой и шла куда-то в горы! Паначев повел по ней. Мы начали было беспокоиться, но оказалось, что на
этот раз он был прав. Тропа привела нас к зверовой фанзе. Теперь смешанный лес сменился лиственным редколесьем. Почуяв конец пути, лошади прибавили шаг. Наконец показался просвет, и вслед за тем мы вышли на опушку леса. Перед нами была долина реки Улахе. Множество признаков указывало на то, что деревня недалеко.
Небесный свод казался голубой хрустальной чашей, которой
как будто нарочно прикрыли землю, точно так,
как прикрывают молодые всходы, чтобы они скорее росли, — и от
этого именно было так душно и жарко.
Я пошел туда посмотреть,
как производится
эта операция.
Следующий день, 8 июня, ушел на поиски в воде ружей. Мы рассчитывали, что при солнце будет видно дно реки, но погода,
как на грех, снова испортилась. Небо покрылось тучами, и стало моросить. Тем не менее после полудня Меляну удалось найти 2 ружья, ковочный инструмент, подковы и гвозди. Удовольствовавшись
этим, я приказал собираться в дорогу.
Наконец мне наскучило сидеть на одном месте: я решил повернуть назад и идти навстречу своему отряду. В
это время до слуха моего донесся какой-то шорох. Слышно было,
как кто-то осторожно шел по чаще. «Должно быть, зверь», — подумал я и приготовил винтовку. Шорох приближался.
Притаив дыхание, я старался сквозь чащу леса рассмотреть приближающееся животное. Вдруг сердце мое упало — я увидел промышленника. По опыту прежних лет я знал,
как опасны встречи с
этими людьми.
Мое движение испугало зверька и заставило быстро скрыться в норку. По тому,
как он прятался, видно было, что опасность приучила его быть всегда настороже и не доверяться предательской тишине леса. Затем я увидел бурундука.
Эта пестренькая земляная белка, бойкая и игривая, проворно бегала по колоднику, влезала на деревья, спускалась вниз и снова пряталась в траве. Окраска бурундука пестрая, желтая; по спине и по бокам туловища тянется 5 черных полос.
Животное
это равномерно распространено по всему Уссурийскому краю. Его одинаково можно встретить
как в густом смешанном лесу, так и на полях около редколесья. Убегая, оно подымает пронзительный писк и тем выдает себя. Китайцы иногда употребляют его шкурки на оторочки своих головных уборов.
Меня
эта картина очень заинтересовала. Я подошел ближе и стал наблюдать. На колоднике лежали сухие грибки, корешки и орехи. Та к
как ни грибов, ни кедровых орехов в лесу еще не было, то, очевидно, бурундук вытащил их из своей норки. Но зачем? Тогда я вспомнил рассказы Дерсу о том, что бурундук делает большие запасы продовольствия, которых ему хватает иногда на 2 года. Чтобы продукты не испортились, он время от времени выносит их наружу и сушит, а к вечеру уносит обратно в свою норку.
Время от времени в лесу слышались странные звуки, похожие на барабанный бой. Скоро мы увидели и виновника
этих звуков — то была желна. Недоверчивая и пугливая, черная с красной головкой, издали она похожа на ворону. С резкими криками желна перелетала с одного места на другое и,
как все дятлы, пряталась за деревья.
С одного дерева снялась большая хищная птица.
Это был царь ночи — уссурийский филин. Он сел на сухостойную ель и стал испуганно озираться по сторонам.
Как только мы стали приближаться к нему, он полетел куда-то в сторону. Больше мы его не видели.
Чем выше мы поднимались, тем больше иссякали ручьи и наконец пропали совсем. Однако глухой шум под камнями указывал, что источники
эти еще богаты водой. Мало-помалу шум
этот тоже начинал стихать. Слышно было,
как под землей бежала вода маленькими струйками, точно ее лили из чайника, потом струйки
эти превратились в капли, и затем все стихло.