Неточные совпадения
За перевалом мы сразу попали в овраги. Местность была чрезвычайно пересеченная. Глубокие распадки, заваленные корчами, водотоки и скалы, обросшие мхом, — все это создавало обстановку, которая живо напоминала мне картину Вальпургиевой ночи. Трудно представить себе местность
более дикую и неприветливую,
чем это ущелье.
Пока он ел, я продолжал его рассматривать. У его пояса висел охотничий нож. Очевидно, это был охотник. Руки его были загрубелые, исцарапанные. Такие же, но еще
более глубокие царапины лежали на лице: одна на лбу, а другая на щеке около уха. Незнакомец снял повязку, и я увидел,
что голова его покрыта густыми русыми волосами; они росли в беспорядке и свешивались по сторонам длинными прядями.
От описанного села Казакевичево [Село Казакевичево основано в 1872 году.] по долине реки Лефу есть 2 дороги. Одна из них, кружная, идет на село Ивановское, другая, малохоженая и местами болотистая, идет по левому берегу реки. Мы выбрали последнюю.
Чем дальше, тем долина все
более и
более принимала характер луговой.
Почва около берегов
более или менее твердая, но стоит только отойти немного в сторону, как сразу попадешь в болото. Среди зарослей скрываются длинные озерки. Эти озерки и кусты ивняков и ольшаников, растущие рядами, свидетельствуют о том,
что река Лефу раньше текла иначе и несколько раз меняла свое русло.
Тем
более это удивительно,
что состав берегов всюду один и тот же: под дерном лежит небольшой слой чернозема, ниже — супесок, а еще ниже — толщи ила вперемежку с галькой.
Пошли дальше. Теперь Паначев шел уже не так уверенно, как раньше: то он принимал влево, то бросался в другую сторону, то заворачивал круто назад, так
что солнце, бывшее дотоле у нас перед лицом, оказывалось назади. Видно было,
что он шел наугад. Я пробовал его останавливать и расспрашивать, но от этих расспросов он еще
более терялся. Собран был маленький совет, на котором Паначев говорил,
что он пройдет и без дороги, и как подымется на перевал и осмотрится, возьмет верное направление.
Надо было выяснить, каковы наши продовольственные запасы. Уходя из Загорной, мы взяли с собой хлеба по расчету на 3 дня. Значит, на завтра продовольствия еще хватит, но
что будет, если завтра мы не выйдем к Кокшаровке? На вечернем совещании решено было строго держаться восточного направления и не слушать
более Паначева.
Следующий день был еще
более томительный и жаркий. Мы никуда не уходили, сидели в избах и расспрашивали староверов о деревне и ее окрестностях. Они рассказывали,
что Кокшаровка основана в 1903 году и
что в ней 22 двора.
Они решили,
что я не
более как писарь и
что главный начальник — Анофриев.
Та к как они чередовались, то выходило,
что в час каждый из них спускался не
более 10 раз.
Чем более мы углублялись в горы, тем порожистее становилась река. Тропа стала часто переходить с одного берега на другой. Деревья, упавшие на землю, служили природными мостами. Это доказывало,
что тропа была пешеходная. Помня слова таза,
что надо придерживаться конной тропы, я удвоил внимание к югу. Не было сомнения,
что мы ошиблись и пошли не по той дороге. Наша тропа, вероятно, свернула в сторону, а эта,
более торная, несомненно, вела к истокам Улахе.
Старик был высокого роста, худощавый и
более походил на мумию,
чем на живого человека.
На другой день назначена была дневка. Надо было дать отдохнуть и людям и лошадям. За последние дни все так утомились,
что нуждались в
более продолжительном отдыхе,
чем ночной сон. Молодой китаец, провожавший нас через Сихотэ-Алинь, сделал необходимые закупки и рано утром выступил в обратный путь.
Первые два дня мы отдыхали и ничего не делали. В это время за П.К. Рутковским пришел из Владивостока миноносец «Бесшумный». Вечером П.К. Рутковский распрощался с нами и перешел на судно. На другой день на рассвете миноносец ушел в море. П.К. Рутковский оставил по себе в отряде самые лучшие воспоминания, и мы долго не могли привыкнуть к тому,
что его нет
более с нами.
Возможно,
что при
более тщательных исследованиях длинношерстный тигр окажется родственником пещерного тигра, обитавшего когда-то в Европе.
Воды не нашли, но зато на обратном подъеме так измучились,
что более уже не проделывали этого опыта.
Частые и сильные наводнения в долине Вай-Фудзина принудили пермских крестьян искать места,
более удобные для земледелия, где-нибудь в стороне. Естественно,
что они прежде всего обратили внимание на Да-дун-гоу.
Растительность в окрестностях залива Владимира еще
более скудная,
чем около поста Ольги.
Во всякой лощинке, которая защищена от ветра, развивается растительность
более пышная,
чем на склонах, обращенных к морю.
От перевала Венюкова Сихотэ-Алинь имеет вид гряды, медленно повышающейся на север. Этот подъем так незаметен для глаза,
что во время пути совершенно забываешь,
что идешь по хребту, и только склоны по сторонам напоминают о том,
что находишься на водоразделе. Места эти покрыты березняком, которому можно дать не
более 40 лет. Он, вероятно, появился здесь после пожаров.
Я спешно стал снимать с него верхнюю одежду. Его куртка и нижняя рубашка были разорваны. Наконец я его раздел. Вздох облегчения вырвался из моей груди. Пулевой раны нигде не было. Вокруг контуженого места был кровоподтек немногим
более пятикопеечной монеты. Тут только я заметил,
что я дрожу, как в лихорадке. Я сообщил Дерсу характер его ранения. Он тоже успокоился. Заметив волнение, он стал меня успокаивать...
Отдохнув здесь немного, мы пошли снова к Сихотэ-Алиню. По мере приближения к гребню подъем становился
более пологим. Около часа мы шли как бы по плоскогорью. Вдруг около тропы я увидел кумирню. Это служило показателем того,
что мы достигли перевала. Высота его равнялась 1190 м. Я назвал его Рудным. Отсюда начался крутой ступенчатый спуск к реке Тютихе.
Я отошел от бивака не
более полкилометра, но уже успел вспугнуть двух козуль и кабана. Здесь так много зверя,
что получалось впечатление заповедника, где животные собраны в одно место и ходят на свободе.
Долина Сицы покрыта отличным хвойно-смешанным лесом. Особенности этой долины заключаются в мощных террасах. В обнажениях видно,
что террасы эти наносного образования и состоят из глины, ила и угловатых камней величиной с конскую голову. Было время, когда какие-то силы создали эти террасы. Затем вдруг наступил покой. Террасы стали зарастать лесом, которому теперь насчитывается
более 200 лет.
От холодного ветра снег стал сухим и рассыпчатым,
что в значительной степени затрудняло движение. В особенности трудно было подниматься в гору: люди часто падали и съезжали книзу. Силы были уже не те, стала появляться усталость, чувствовалась потребность в
более продолжительном отдыхе,
чем обыкновенная дневка.
Более зажиточных фанз,
чем на Картуне, я нигде не видывал. Они были расположены на правом берегу реки и походили скорее на заводы,
чем на жилые постройки.
По прямой линии до железной дороги оставалось не
более 2 км, но на верстовом столбе стояла цифра 6. Это потому,
что дорога здесь огибает большое болото. Ветром доносило свистки паровозов, и уже можно было рассмотреть станционные постройки.
Утром я проснулся рано. Первая мысль, которая мне доставила наслаждение, было сознание,
что более нести котомку не надо. Я долго нежился в кровати. Затем оделся и пошел к начальнику Иманского участка Уссурийского казачьего войска Г.Ф. Февралеву. Он принял меня очень любезно и выручил деньгами.
Неточные совпадения
Но уж дробит каменья молот, // И скоро звонкой мостовой // Покроется спасенный город, // Как будто кованой броней. // Однако в сей Одессе влажной // Еще есть недостаток важный; //
Чего б вы думали? — воды. // Потребны тяжкие труды… //
Что ж? это небольшое горе, // Особенно, когда вино // Без пошлины привезено. // Но солнце южное, но море… //
Чего ж вам
более, друзья? // Благословенные края!
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, //
Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит
более тебя, // Пусть пишет далее меня».
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида
более и
более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши,
что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
— Историю… — тут Чичиков остановился, и оттого ли,
что перед ним сидел генерал, или просто чтобы придать
более важности предмету, прибавил: — историю о генералах, ваше превосходительство.
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил,
что такого приятеля никак не найдется,
что одни издержки по этому делу будут стоить
более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но
что если он уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но
что это такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.