Неточные совпадения
С января до апреля 1907 года я
был занят составлением отчетов за прошлую экспедицию и только
в половине мая мог начать сборы
в новое путешествие.
В этих сборах
есть всегда много прелести. Общий план экспедиции
был давно уже предрешен, оставалось только разработать детали.
Теперь обследованию подлежала центральная часть Сихотэ-Алиня, между 45 и 47° с. ш., побережье моря от того места, где
были закончены работы
в прошлом году, значит, от бухты Терней к северу, сколько позволит время, и затем маршрут по Бикину до реки Уссури.
Организация экспедиции 1907 года
в общих чертах
была такая же, как и
в 1906 году. Изменения
были сделаны только по некоторым пунктам на основании прошлогоднего опыта.
Инструменты и приборы
были те же, что и
в прошлом году.
Фотографические пластинки для предохранения от сырости
были запаяны
в цинковые коробки —
в каждой по дюжине.
Не
были забыты и подарки для туземных женщин и детей
в виде бус, пуговиц, гаруса, шелковых ниток, иголок, зеркал, перочинных ножиков, серег, колец, разных брелоков, цепочек, стекляруса и т.д.
За месяц вперед А.И. Мерзляков
был командирован
в город Владивосток покупать мулов для экспедиции. Важно
было приобрести животных некованых, с крепкими копытами. А.И. Мерзлякову поручено
было отправить мулов на пароходе
в залив Рында, где и оставить их под присмотром трех стрелков, а самому ехать дальше и устроить на побережье моря питательные базы. Таких баз намечено
было пять:
в заливе Джигит,
в бухте Терней, на реках Текаме, Амагу и Кумуху, у мыса Кузнецова.
В апреле все
было закончено, и А.И. Мерзляков выехал во Владивосток. Надо
было еще исполнить некоторые предварительные работы, и потому я остался
в Хабаровске еще недели на две.
Я воспользовался этой задержкой и послал Захарова
в Анучино искать Дерсу. Он должен
был вернуться к Уссурийской железной дороге и ждать моих распоряжений.
Промышленник предложил ему зайти
в кабак и
выпить вина.
У П.П. Бордакова вкралась маленькая ошибка: случай с кражей денег у Дерсу
был не
в Хабаровске, а
в Анучине.].
В то время постоянного пароходного сообщения по побережью Японского моря не существовало. Переселенческое управление первый раз,
в виде опыта, зафрахтовало пароход «Эльдорадо», который ходил только до залива Джигит. Определенных рейсов еще не
было, и сама администрация не знала, когда вернется пароход и когда он снова отправится
в плавание.
Нам не повезло. Мы приехали во Владивосток два дня спустя после ухода «Эльдорадо». Меня выручили П.Г. Тигерстедт и А.Н. Пель, предложив отправиться с ними на миноносцах. Они должны
были идти к Шантарским островам и по пути обещали доставить меня и моих спутников
в залив Джигит [Отряд состоял из 5 миноносцев: «Грозный», «Гремящий», «Стерегущий», «Бесшумный» и «Бойкий».].
Миноносцы уходили
в плавание только во второй половине июня. Пришлось с этим мириться. Во-первых, потому, что не
было другого случая добраться до залива Джигит, а во-вторых, проезд по морю на военных судах позволял мне сэкономить значительную сумму денег. Кроме того, потеря времени во Владивостоке наполовину окупалась скоростью хода миноносцев.
Часов около десяти с половиной миноносцы
были на траверсе острова Аскольда, называемого китайцами Циндао, что значит «Зеленый остров» (42° 47' с.ш. 160° 2'
в.д. от острова Ферро, знак на мысе Северозападном).
В четыре часа дня погода начала портиться, с востока стал надвигаться туман, и, хотя ветра еще не
было, море сильно волновалось.
Когда мы вошли
в залив Ольги,
было уже темно. Решив провести ночь на суше, мы съехали на берег и развели костер.
Мы уселись у костра и стали разговаривать. Наступила ночь. Туман, лежавший доселе на поверхности воды, поднялся кверху и превратился
в тучи. Раза два принимался накрапывать дождь. Вокруг нашего костра
было темно — ничего не видно. Слышно
было, как ветер трепал кусты и деревья, как неистовствовало море и лаяли
в селении собаки.
Наконец стало светать. Вспыхнувшую
было на востоке зарю тотчас опять заволокло тучами. Теперь уже все
было видно: тропу, кусты, камни, берег залива, чью-то опрокинутую вверх дном лодку. Под нею спал китаец. Я разбудил его и попросил подвезти нас к миноносцу. На судах еще кое-где горели огни. У трапа меня встретил вахтенный начальник. Я извинился за беспокойство, затем пошел к себе
в каюту, разделся и лег
в постель.
30-го числа вечером миноносцы дошли до залива Джигит. П.Г. Тигерстедт предложил мне переночевать на судне, а завтра с рассветом начать выгрузку. Всю ночь качался миноносец на мертвой зыби. Качка
была бортовая, и я с нетерпением ждал рассвета. С каким удовольствием мы все сошли на твердую землю! Когда миноносцы стали сниматься с якоря, моряки помахали нам платками, мы ответили им фуражками.
В рупор ветром донесло: «Желаем успеха!» Через 10 минут миноносцы скрылись из виду.
Вместе с нею попали еще две небольшие рыбки: огуречник — род корюшки с темными пятнами по бокам и на спине (это
было очень странно, потому что идет она вдоль берега моря и никогда не заходит
в реки) и колюшка — обитательница заводей и слепых рукавов, вероятно снесенная к устью быстрым течением реки.
В окрестностях залива Рында
есть пятнистые олени. Они держатся на полуострове Егорова, окаймляющем залив с северо-востока. Раньше их здесь
было гораздо больше.
В 1904 году выпали глубокие снега, и тогда много оленей погибло от голода.
— Как же, как же! — отвечал старовер. — Я давно знаю Дерсу. Он
был молодым, когда мы вместе с ним ходили на охоту. Жили мы
в то время на Даубихе,
в деревне Петропавловке, а на охоту ходили на Улахе, бывали на Фудзине и на Ното.
— Хороший он человек, правдивый, — говорил старовер. — Одно только плохо — нехристь он, азиат,
в бога не верует, а вот поди-ка, живет на земле все равно так же, как и я. Чудно, право! И что с ним только на том свете
будет?
На другой день утром Дерсу возвратился очень рано. Он убил оленя и просил меня дать ему лошадь для доставки мяса на бивак. Кроме того, он сказал, что видел свежие следы такой обуви, которой нет ни у кого
в нашем отряде и ни у кого из староверов. По его словам, неизвестных людей
было трое. У двоих
были новые сапоги, а у третьего — старые, стоптанные, с железными подковами на каблуках. Зная наблюдательность Дерсу, я нисколько не сомневался
в правильности его выводов.
С тех пор все чаще и чаще приходилось слышать о каких-то людях, скрывающихся
в тайге. То видели их самих, то находили биваки, лодки, спрятанные
в кустах, и т.д. Это становилось подозрительным. Если бы это
были китайцы, мы усмотрели бы
в них хунхузов. Но, судя по следам, это
были русские.
Когда без всяких данных одна партия шла искать золото
в какой-нибудь распадок, другой казалось, что именно там-то и
есть алмазы.
В заливе Джигит нам пришлось просидеть около двух недель. Надо
было дождаться мулов во что бы то ни стало: без вьючных животных мы не могли тронуться
в путь. Воспользовавшись этим временем, я занялся обследованием ближайших окрестностей по направлению к заливу Пластун, где
в прошлом году у Дерсу произошла встреча с хунхузами. Один раз я ходил на реку Кулему и один раз на север по побережью моря.
Два дня я просидел
в палатке, не отрываясь от планшета. Наконец
был нанесен последний штрих и поставлена точка. Я взял ружье и пошел на охоту за козулями.
Вот почему китайцы, как бы ни
была хороша земля на берегу моря, никогда здесь не селятся, а предпочитают уйти
в горы.
Через два часа я
был на биваке. Товарищи не беспокоились за меня, думая, что я заночевал где-нибудь
в фанзе у китайцев. Напившись чаю, я лег на свое место и уснул крепким сном.
Несколько дней спустя после этого мы занимались пристрелкой ружей. Людям
были розданы патроны и указана цель для стрельбы с упора. По окончании пристрелки солдаты стали просить разрешения открыть вольную стрельбу. Стреляли они
в бутылку, стреляли
в белое пятно на дереве, потом
в круглый камешек, поставленный на краю утеса.
По моим соображениям, она
была теперь
в 300 шагах, если не больше.
Как раз
в этот момент выстрелил Калиновский. Пуля сделала такой большой недолет, что даже не напугала птицу. Узнав, что стрелки не могли попасть
в утку тогда, когда она
была близко, он подошел к ним и, смеясь, сказал...
Утка до того
была напугана, что с криком сорвалась с места и, отлетев немного, нырнула
в воду.
Если бы утка не взлетела
в воздух, можно
было бы подумать, что пуля ударила именно
в нее.
В бинокль видно
было, как пуля опять вспенила воду под самой уткой.
Сначала его никто не слушал, потом притих один спорщик, за ним другой, третий, и скоро на таборе совсем стало тихо. Дерсу
пел что-то печальное, точно он вспомнил родное прошлое и жаловался на судьбу. Песнь его
была монотонная, но
в ней
было что-то такое, что затрагивало самые чувствительные струны души и будило хорошие чувства. Я присел на камень и слушал его грустную песню. «Поселись там, где
поют; кто
поет, тот худо не думает», — вспомнилась мне старинная швейцарская пословица.
Наконец после долгого ожидания,
в конце июня, на пароходе «Эльдорадо» прибыли наши мулы. Это
было радостное событие, выведшее нас из бездействия и позволившее выступить
в поход.
Пароход стал шагах
в четырехстах от устья реки. Мулы
были спущены прямо на воду. Они тотчас же сориентировались и поплыли к берегу, где их уже ожидали стрелки.
Двое суток мы пригоняли к мулам седла и налаживали вьюки. 30 июня
была последняя дневка, а на следующий день, 1 июля, мы тронулись
в путь.
В Уссурийском крае козуля обитает повсеместно, где только
есть поляны и выгоревшие места. Она не выносит высоких гор, покрытых осыпями, и густых хвойных лесов. Охотятся на нее ради мяса. Зимние шкурки идут на устройство спальных мешков, кухлянок и дох; рога продаются по три рубля за пару.
Кое-где виднелась свежевзрытая земля. Та к как домашних свиней китайцы содержат
в загонах, то оставалось допустить присутствие диких кабанов, что и подтвердилось. А раз здесь
были кабаны, значит, должны
быть и тигры. Действительно, вскоре около реки на песке мы нашли следы одного очень крупного тигра. Он шел вдоль реки и прятался за валежником. Из этого можно
было заключить, что страшный зверь приходил сюда не для утоления жажды, а на охоту за козулями и кабанами.
В нижнем течении река Иодзыхе принимает
в себя три небольших притока: справа — Сяо-Иодзыхе длиной 19 км и слева — Дунгоу, с которой мы познакомились уже
в прошлом году, и Литянгоу, по которой надлежало теперь идти А.И. Мерзлякову. Река Сяо-Иодзыхе очень живописная. Узенькая, извилистая долинка обставлена по краям сравнительно высокими горами. По словам китайцев,
в вершине ее
есть мощные жилы серебросвинцовой руды и медного колчедана.
Долина реки Литянгоу какая-то странная — не то поперечная, не то продольная. Местами она расширяется до 1,5 км, местами суживается до 200 м.
В нижней части долины
есть много полян, засоренных камнями и непригодных для земледелия. Здесь часто встречаются горы и кое-где
есть негустые лиственные леса. Чем выше подниматься по долине, тем чаще начинают мелькать темные силуэты хвойных деревьев, которые мало-помалу становятся преобладающими.
В верховьях Литянгоу
есть китайская зверовая фанза. От нее тропа поворачивает налево
в горы и идет на Иман. Подъем на перевал Хунтами с южной стороны затруднителен;
в истоках долина становится очень узкой и завалена камнями и буреломным лесом.
Если я хочу представить себе девственную тайгу, то каждый раз мысленно переношусь
в долину Синанцы. Кроме обычных ясеня, березы Эрмана и ольхи, здесь произрастали: аянская
ель — представительница охотской флоры, клен с красными ветвями, имеющий листву, как у неклена, затем черемуха Маака с желтой берестой, как у березы, и с ветвями, пригнутыми к земле, над чем немало потрудились и медведи, и, наконец,
в изобилии по берегам реки ивняки, у которых молодые побеги имеют красновато-сизый оттенок.
Лудева
была старая, и потому следовало внимательно смотреть под ноги, чтобы не попасть
в какую-нибудь ловушку.
Захватив с собой винтовку, он отправился
в фанзу горбатого тазы и разжег
в ней огонь, как будто все обитатели ее
были дома.
В это время пришел один из стрелков и стал рассказывать о том, что Дерсук (так всегда его звали) сидит один у огня и
поет песню.