Неточные совпадения
Оно
показалось мне незнакомым.
Здесь было так хорошо и уютно, жизнь китайцев
казалась такой тихой и мирной, что
я решил остаться у них на дневку.
Люди двигались около огня и
казались длинными привидениями. Они тянулись куда-то кверху, потом вдруг сокращались и припадали к земле.
Я спросил Захарова, не проплывало ли мимо что-нибудь по реке. Он ответил отрицательно.
Наконец появились предрассветные сумерки. Туман сделался серовато-синим и хмурым. Деревья, кусты и трава на земле покрылись каплями росы. Угрюмый лес дремал. Река
казалась неподвижной и сонной. Тогда
я залез в свой комарник и крепко заснул.
Я уговорил своих спутников скрыться в кустах в надежде, что животное
покажется опять, но выдра не появлялась.
Место, где стояла фанзочка,
показалось мне таким уютным, что
я решился здесь ночевать.
У
меня мелькнула мысль, что
я причина его страха.
Мне стало неловко. В это время Аринин принес
мне кружку чая и два куска сахара.
Я встал, подошел к китайцу и все это подал ему. Старик до того растерялся, что уронил кружку на землю и разлил чай. Руки у него затряслись, на глазах
показались слезы. Он опустился на колени и вскрикнул сдавленным голосом...
Время от времени
я выглядывал в дверь и видел старика, сидевшего на том же месте, в одной и той же позе. Пламя костра освещало его старческое лицо. По нему прыгали красные и черные тени. При этом освещении он
казался выходцем с того света, железным человеком, раскаленным докрасна. Китаец так ушел в свои мысли, что,
казалось, совершенно забыл о нашем присутствии.
Словно что оборвалось! Эта полянка и эта фанзочка, которые еще вчера
казались мне такими уютными, сразу сделались чуждыми, пустыми.
А спасение было так близко: один переход — и они были бы в фанзе отшельника-китайца, у которого мы провели прошлую ночь. Окаймляющие полянку деревья, эти безмолвные свидетели гибели шестерых людей, молчаливо стояли и теперь. Тайга
показалась мне еще угрюмее.
Меня всегда удивляла находчивость гольда.
Кажется, не было такого затруднительного положения, из которого он не сумел бы выйти. Все, что ему было нужно, он находил тут же, около себя, под рукою.
Кругом было темно. Вода в реке
казалась бездонной пропастью. В ней отражались звезды. Там, наверху, они были неподвижны, а внизу плыли с водой, дрожали и вдруг вновь появлялись на прежнем месте.
Мне было особенно приятно, что ни с кем ничего не случилось. С этими радостными мыслями
я задремал.
Дойдя до реки Кулумбе,
я сел на камень и стал вслушиваться в тихие, как шепот, звуки, которыми всегда наполняется тайга в часы сумерек. Безбрежный океан, сонная земля и глубокое темное небо с миллионами неведомых светил одинаково
казались величественными.
У подножия найнинских террас, на самом берегу моря, мы нашли корейскую фанзу. Обитатели ее занимались ловлей крабов и соболеванием. В фанзе жили девять холостых корейцев. Среди них двое одетых по-китайски и один по-удэгейски. Они носили косы и имели подбритые лбы.
Я долго их принимал за то, чем они
казались, и только впоследствии узнал, кто они на самом деле.
Путь по реке Квандагоу
показался мне очень длинным. Раза два мы отдыхали, потом опять шли в надежде, что вот-вот
покажется море. Наконец лес начал редеть; тропа поднялась на невысокую сопку, и перед нами развернулась широкая и живописная долина реки Амагу со старообрядческой деревней по ту сторону реки. Мы покричали. Ребятишки подали нам лодку. Наше долгое отсутствие вызвало у Мерзлякова тревогу. Стрелки хотели уже было идти нам навстречу, но их отговорили староверы.
Скоро нам опять пришлось лезть в воду. Сегодня она
показалась мне особенно холодной. Выйдя на противоположный берег, мы долго не могли согреться. Но вот солнышко поднялось из-за гор и под его живительными лучами начал согреваться озябший воздух.
Вдруг впереди
показался какой-то просвет.
Я думал, что это море. Но большое разочарование ждало нас, когда мы подошли поближе. Весь лес лежал на земле. Он был повален бурей в прошлом году. Это была та самая пурга, которая захватила нас 20, 21 и 22 октября при перевале через Сихотэ-Алинь. Очевидно, центр тайфуна прошел именно здесь.
В это время звуки опять повторились, и мы ясно разобрали, что исходят они со стороны моря. Они
показались мне знакомыми, но
я никак не мог припомнить, где раньше их слышал.
Наши новые знакомые по внешнему виду мало чем отличались от уссурийских туземцев. Они
показались мне как будто немного ниже ростом и шире в костях. Кроме того, они более подвижны и более экспансивны. Говорили они по-китайски и затем на каком-то наречии, составляющем смесь солонского языка с гольдским. Одежда их тоже ничем не отличалась от удэгейской, разве только меньше было пестроты и орнаментов.
Он развел еще один огонь и спрятался за изгородь.
Я взглянул на Дерсу. Он был смущен, удивлен и даже испуган: черт на скале, бросивший камни, гроза со снегом и обвал в горах — все это перемешалось у него в голове и,
казалось, имело связь друг с другом.
С утра погода была удивительно тихая. Весь день в воздухе стояла сухая мгла, которая после полудня начала быстро сгущаться. Солнце из белого стало желтым, потом оранжевым и, наконец, красным; в таком виде оно и скрылось за горизонтом.
Я заметил, что сумерки были короткие: как-то скоро спустилась ночная тьма. Море совершенно успокоилось, нигде не было слышно ни единого всплеска.
Казалось, будто оно погрузилось в сон.
Обыкновенно к лодке мы всегда подходили весело, как будто к дому, но теперь Нахтоху была нам так же чужда, так же пустынна, как и всякая другая речка. Было жалко и Хей-ба-тоу, этого славного моряка, быть может теперь уже погибшего. Мы шли молча; у всех была одна и та же мысль: что делать? Стрелки понимали серьезность положения, из которого теперь
я должен был их вывести. Наконец появился просвет; лес сразу кончился,
показалось море.
17-го утром мы распрощались с рекой Нахтоху и тронулись в обратный путь, к староверам. Уходя,
я еще раз посмотрел на море с надеждой, не
покажется ли где-нибудь лодка Хей-ба-тоу. Но море было пустынно. Ветер дул с материка, и потому у берега было тихо, но вдали ходили большие волны.
Я махнул рукой и подал сигнал к выступлению. Тоскливо было возвращаться назад, но больше ничего не оставалось делать. Обратный путь наш прошел без всяких приключений.
Потом
я показывал им созвездия на небе. Днем, при солнечном свете, мы видим только Землю, ночью мы видим весь мир. Словно блестящая световая пыль была рассыпана по всему небосклону. От тихих сияющих звезд,
казалось, нисходит на землю покой, и потому в природе было все так торжественно и тихо.
В большом лесу во время непогоды всегда жутко. Та к и
кажется, что именно то дерево, под которым спишь, упадет на тебя и раздавит. Несмотря на усталость,
я долго не мог уснуть.
Ему
казалось все так просто, и
мне стоило больших трудов отговорить его от этой затеи. Он не был обижен, но был недоволен тем, что в городе много стеснений: нельзя стрелять, потому что все это будет мешать прохожим.
Неточные совпадения
Как грустно
мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! // С каким тяжелым умиленьем //
Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо
мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или
мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей
кажется темно?
«Онегин,
я тогда моложе, //
Я лучше,
кажется, была, // И
я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем
я нашла? // Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, // Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас //
Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо
мной. //
Я благодарна всей душой…
Среди поклонников послушных // Других причудниц
я видал, // Самолюбиво равнодушных // Для вздохов страстных и похвал. // И что ж нашел
я с изумленьем? // Они, суровым поведеньем // Пугая робкую любовь, // Ее привлечь умели вновь, // По крайней мере сожаленьем, // По крайней мере звук речей //
Казался иногда нежней, // И с легковерным ослепленьем // Опять любовник молодой // Бежал за милой суетой.
И вот по родственным обедам // Развозят Таню каждый день // Представить бабушкам и дедам // Ее рассеянную лень. // Родне, прибывшей издалеча, // Повсюду ласковая встреча, // И восклицанья, и хлеб-соль. // «Как Таня выросла! Давно ль //
Я,
кажется, тебя крестила? // А
я так на руки брала! // А
я так за уши драла! // А
я так пряником кормила!» // И хором бабушки твердят: // «Как наши годы-то летят!»
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан
я; // Для призраков закрыл
я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа //
Мне было б грустно мир оставить. // Живу, пишу не для похвал; // Но
я бы,
кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо
мне, как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.