Неточные совпадения
Тотчас в фанзу стали собираться и другие гольды. Они расселись на канах и молча стали ждать конца нашей трапезы, чтобы принять участие в разговорах. Я обратил внимание на старика, седого
как лунь и сгорбленного годами. От него я узнал, что реки Дондона нет вовсе, Дондон — это название острова, селения на нем и смежной с ним протоки, а
та река, по которой нам следовало итти, называется Онюй. Орочи называют ее Найхин — по имени гольдского селения при устье.
Когда гольды узнали, что мы хотим итти по Анюю, они начали рассказывать про реку всякие страхи. Говорили о
том, что плавание по ней весьма опасно вследствие быстроты течения и множества завалов. Итти к истокам они отказались наотрез, и даже такие подарки,
как ружье с патронами, не могли соблазнить их на это рискованное предприятие. Далее из расспросов выяснилось, что в нижнем течении Анюя живут гольды, а выше — удэхейцы.
Как раз на
том месте, где стояла она, на земле лежала шкурка большой змеи.
В школе мои спутники давно уже спали. Я пробрался на свое место, но не мог уснуть. Меня беспокоили сведения, сообщенные гольдами. Они знали только стойбища своих сородичей и ничего не могли сообщить об удэхейцах, а также не знали, в бассейн
какой реки мы попадем после перевала через Сихотэ-Алинь и скоро ли найдем туземцев по
ту сторону водораздела. Наконец усталость начала брать свое, мысли стали путаться, и я незаметно погрузился в сон.
В это время на реке послышались тихие всплески, и вслед за
тем из темноты вынырнула женщина на оморочке. Она пристала к берегу и втащила оморочку на берег. Подойдя к огню, она подала мне две большие рыбины и пару уток, которых тоже заколола острогою. Я поблагодарил ее и обещал дать ее сыновьям ружейных патронов, в которых,
как я узнал, они очень нуждались.
Как и у всех горных рек, фарватер проходит
то у одного берега,
то у другого, вследствие чего и отмели располагаются по сторонам реки в шахматном порядке.
Он носил длинные волосы, заплетенные в одну косу, и был одет в свой национальный костюм, лишенный вышивок и
каких бы
то ни было украшений.
— А
та тэ-э, манга мангала би (т. е. «Ай, ай, совсем плохо»), — говорил он не
то со страхом, не
то с сожалением, поправляя огонь и
как бы своим вниманием к нему стараясь парализовать оскорбление, нанесенное плевками китайца.
Он
то скрывался в чаще леса,
то появлялся вновь и
как будто перемещался вдоль берега.
11 июля наш маленький отряд достиг реки Гобилли, впадающей в Анюй с правой стороны,
как раз в
том месте, где он меняет свое направление.
Они живут в горах, вдали от людей, не едят ни хлеба, ни мяса, а питаются только растением «Ли-чжен-цау», которое можно узнать только в лунные ночи по
тому,
как на нем располагаются капли росы.
Тишина в лесу, гулкое эхо и хмурое небо предвещали непогоду. Когда мы выступили с бивака, начал накрапывать дождь. Несмотря на ненастье, все были бодро настроены. Сознание, что мы перешли Сихотэ-Алинь и теперь спускались по воде, бегущей к морю, радовало моих спутников. Но радость их была преждевременной, потому что успех нашего предприятия зависел от многих причин и главным образом от
того,
как скоро удастся найти орочей на реке Хуту.
Восточный склон Сихотэ-Алиня более полог, чем западный, и слагается
как бы из нескольких больших террас. Горный ручей, служивший нам путеводной нитью,
то низвергался вниз мелкими каскадами,
то просачивался подо мхом, заболачивая почву, иногда на значительном протяжении.
По
тому,
как начался рассвет, по тишине в лесу и по быстро бегущим облакам на небе видно было, что опять собирается ненастье.
Но вот и сам Тумнин! Удэхейцы называют его Томди, а орочи — Тумни (к последнему названию прибавили букву «н»). Большая величественная река спокойно текла к морю. Левый берег ее нагорный, правый — частью низменный и поемный и слагается из невысоких террас. Кое-где виднелись небольшие островки, поросшие древесной растительностью. Они отражались в воде,
как в зеркале, до мельчайших подробностей, словно там, под водою, был другой мир, такой же реальный,
как и
тот, в котором мы обитали.
Вечером я опять почувствовал себя плохо и вышел из дома пройтись по берегу реки. На небе не было ни звезд, ни луны, дул ветер с моря, начинал накрапывать дождь. На
той стороне реки горел костер, и свет его ярко отражался в черной,
как смоль, воде.
— Куда? — спросил он. — Где наш бивак? Он на
той стороне. Видите огонь.
Как мы теперь туда попадем, — бормотал он в беспамятстве.
Так
как дно лодки выгнуто,
то вся вода, просачивающаяся сквозь щели, стекает к середине и легко выкачивается за борт берестяными ковшиками.
Как раз напротив них находится мелководная бухта Хади, в которую впадает река
того же имени.
Служащие концессии приходили к нам расспрашивать о
том,
как мы шли, и приглашали к себе на чашку чая.
Высокие скалистые берега, покрытые густым хвойным лесом, очень живописны и выступают
то с одной стороны,
то с другой,
как кулисы в театре.
— Нет, нельзя, — ответил Майданов. — Если раздеваться,
то какая же это служба будет. У нас бывало на корвете только ляжешь и закроешь глаза,
как кричат: «Боцмана наверх». Где тут раздеваться и одеваться!
Странный свет приближался. Так
как местность была неровная и тропа
то поднималась немного,
то опускалась в выбоину,
то и фонарь, согласуясь,
как мне казалось, с движениями таинственного пешехода,
то принижался к земле,
то подымался кверху. Я остановился и стал прислушиваться. Быть может шел не один человек, а двое. Они, несомненно, должны разговаривать между собою…
Я объяснил орочам также, зачем я пришел сюда, куда иду и
какие цели преследует экспедиция, рассказал им о своем маршруте с Анюя на Хату, о крушении лодок и о
том,
как мы все едва не погибли с голода.
Среди орочей было несколько стариков. Поджав под себя ноги, они сидели на корье и слушали с большим вниманием. Потом я, в свою очередь, стал расспрашивать их о
том,
как жили они раньше, когда были еще детьми. Старики оживились, начали вспоминать свою молодость — время, давно прошедшее, почти забытое, былое… Вот что они рассказывали.
Орочи испугались и убежали в лес и тогда только вернулись назад, когда убедились, что это не выходцы с
того света, а люди такие же,
как и они, но только из другой земли и говорящие на неизвестном языке.
Далее они рассказывали о
том,
как русские потопили свое судно.
В
то время
как в бассейне правых притоков Уссури выпадают снега и начинаются морозы, в прибрежном районе вода еще не замерзает.
Так
как он дует с материка,
то под защитой береговых обрывов море сравнительно спокойно, но зато около устьев рек, там, где долины совпадают с направлением ветра, порывы его бывают так сильны, что приходится выжидать затишья иногда двое и трое суток подряд.
По его растерянному взгляду видно было, что он сам не мог отдать себе отчета в
том, что случилось и
как он очутился в воде.
Лица Савушки не видно.
Как мраморное изваяние, он стоял на корме лодки, «вперив глаза во
тьму ночи», и, казалось, совсем не замечал
того, что вокруг него происходило. Фигура ороча с веслом в руке, лодка с людьми среди мрака напоминали мне картину Доре из мифологии греков, на которой был изображен Харон, перевозящий на лодке умерших через подземную реку Стикс.
В такие тихие ночи можно наблюдать свечение моря.
Как клубы пара, бежала вода от весел; позади лодки тоже тянулась длинная млечная полоса. В
тех местах, где вода приходила во вращательное движение, фосфоресценция делалась интенсивнее. Точно светящиеся насекомые, яркие голубые искры кружились с непонятной быстротой, замирали и вдруг снова появлялись где-нибудь в стороне, разгораясь с еще большей силой.
Безотчетно, сам не зная почему, он пошел дальше к северо-востоку в
том направлении, в
каком вел работы.
Его поразил
тот патриархально-родовой строй, при котором все заботились о вдове и ее детях,
как о своих родных.
Между
тем через китайцев, скупщиков мехов, стали распространяться слухи о
том, что на реке Ботчи у удэхейцев живет один русский. Слухи эти дошли до Владивостока, потом пробрались и в Иркутск, а там решили, что это не кто иной,
как Гроссевич, и что он находится в плену у удэхейцев.
Удэхейцы на реке Ботчи вымерли, но среди соседей их на Копи и Самарге долго еще ходили рассказы о
том,
как «омо лоца» (один русский) попал к удэхейцам и
как от него погибло все стойбище.
На вопросы, не пора ли в путь, они отрицательно качали головами. Я уже хотел было готовиться ко второй ночевке,
как вдруг оба ороча сорвались с места и побежали к лодкам. Они велели стрелкам спускать их на воду и торопили скорее садиться. Такой переход от мысли к делу весьма обычен у орочей:
то они откладывают работу на неопределенный срок,
то начинают беспричинно торопиться.
Ороч сделал мне знак, чтобы я молчал, потом тихонько поднял руку и указал на соседнюю пихту. А так
как я все-таки ничего не видел на ней,
то он осторожно придвинулся ко мне и, указав прутиком на лишайник, шопотом сказал...
Значит, надо было держаться от берега в таком расстоянии, чтобы резать овраги в самых их верховьях, но так
как они были разной величины,
то на обход их тратилось много времени.
По мере
того как мы подвигались вперед, становилось глубже.
Действительно, на юге, недалеко,
как маленькая звездочка, мелькал огонек. Судя по расстоянию, на котором, мы увидели огонь, до реки Нимми было еще около 5 километров. Поэтому я решил остаться на
том месте, где нашли дрова. Здесь море наметало так много плавникового леса, что мы могли его жечь до утра сколько угодно.
Интересное явление: в
то время
как кругом небо имело густую синюю окраску, на западе оно было бледно-зеленым и точно светилось. Я понял. Там, в горах, выпал снег. Отраженные от него солнечные лучи освещали небо.
Мы плыли вдоль берега и иногда, опустив весла в воду, отдыхали, любуясь чудной горной панорамой. Вот скалистая сопка, похожая на голову великана, украшенную мохнатой шапкой; дальше каменная баба,
как бы оглядывающаяся назад, а за ней из воды торчала верхняя часть головы какого-то животного с большими ушами. Когда мы подъезжали к ним вплотную, иллюзия пропадала: великан, зверь и каменная баба превращались в обыкновенные кекуры и совершенно не были похожи на
то, чем казались издали.
На Самарге я застал двух стариков, которые еще помнили о
том,
как появились русские.
Все дерево было оголено от коры, и, кроме
того, по стволу, на равном расстоянии друг от друга, до самой вершины правильными кольцевыми вырезами в два сантиметра глубиной была снята древесина, а на комле,
как раз там, где главный ствол разделялся на четыре ветви, были еще вырезаны четыре человеческих лица.
Я думал, что коренастый ствол был дуплистым и птица сидела внутри него, но так
как я никакого отверстия в нем не обнаружил,
то снова спросил...
Глегола был один из
тех людей, которым,
как говорят, не везет на охоте. Целыми днями он бродил по лесу и всегда возвращался с пустыми руками. Товарищи подсмеивались над ним и в шутку называли «горе-охотником».
Мы шли с Глеголой и разговаривали. Собаку он держал на поводке. Она тащилась сзади и мешала итти: ремень
то и дело задевал за сучки. Иногда Хыча обходила дерево справа, в
то время
как Глегола обходил его слева. Это принуждало его часто останавливаться и перетаскивать собаку на свою сторону или, наоборот, самому итти к собаке.
Вдруг из кустов выскочили сразу три собаки. Среди них была и Хыча, вероятно в качестве проводника. По
тому,
как они бежали, по их настороженным ушам и разгоревшимся глазам было видно, что они уже учуяли зверя.
Весь день он был занят хлопотами по хозяйству: утром он кашеварил, в полдень варил обед, вечером готовил ужин, потом опять варил чай. В
то время
как другие могли ходить на охоту, Марунич был привязан к кухне.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело?
какая малость! //
Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И
то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но
та, которую не смею // Тревожить лирою моею, //
Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С
какою гордостью небесной // Земли касается она! //
Как негой грудь ее полна! //
Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви,
как милое дитя. // Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.