Неточные совпадения
Прежде всего мне бросились в глаза бесчисленные штабели дров, за ними
выше на берегу виднелись жилые дома и дворовые постройки, сделанные основательно и прочно, даже заборы
были сложены из бревен.
Впоследствии я узнал, что не только наводнение являлось причиной нашей задержки, но
были и другие обстоятельства. Дело в том, что гольды боятся Анюя и
выше фанзы Тахсале никогда не заходят. Им
было известно, что удэхейцы собирались спускаться на ботах вниз по реке, и они решили здесь ждать их в Тахсале, чтобы передать нас, а самим ехать домой. Они не ошиблись в расчетах. Действительно, 9 июля сверху пришли удэхейцы на двух лодках.
После фанзы Тахсале с правой стороны (по течению) реки
будут лесистые местности Конко и Ади, немного
выше небольшая протока Дуйдальдо и против нее речка Хаскандяони с урочищем Мазампо.
Смеркалось… На западе догорала последняя заря. За лесом ее не
было видно, но всюду в небе и на земле чувствовалась борьба света с тьмою. Ночные тени неслышными волнами уже успели прокрасться в лес и окутали в сумрак
высокие кроны деревьев. Между ветвями деревьев виднелись звезды и острые рога полумесяца.
Берег, к которому мы пристали,
был покрыт
высокими травами. Среди них виднелись какие-то крупные белые цветы, должно
быть пионы. За травой поднимались кустарники, а за ними — таинственный и молчаливый лес.
Тогда я кликнул свою собаку и пошел по берегу реки Гобилли, покрытому
высокими тополями и ясенями. За ними ближе к горам виднелись кедровники, а еще
выше лиственица,
ель и пихта. Подлесье из жасмина, калины, смородины, сорбарии и элеутерококкуса, переплетенных актинидиями и виноградником, образовало непролазную чащу, в которой зверье протоптало хорошую тропу.
Как при первом свидании на Хуту, так и теперь, когда я ближе присмотрелся к ним, я не нашел их однотипными. Одни из них имели овальные лица без усов и бороды, небольшой нос, смуглую кожу и правильный разрез глаз. У других
было плоское скуластое лицо, обросшее черной бородой, широкий выгнутый нос и глаза с монгольской складкой век. Первые
были небольшого роста с поразительно маленькими руками и ногами, вторые роста
выше среднего, широкие в костях и с хорошо развитыми конечностями.
Слева
была высокая стена, а справа — вода.
Он
был одет в черную флотскую тужурку с медными пуговицами, такие же черные штаны и
высокие сапоги.
Примерно через полчаса сплошной лес кончился, и я вышел на пригорок. Впереди передо мной расстилался широкий и пологий скат, покрытый редколесьем, состоящим из березы,
ели, осины и лиственицы. Тут росли кустарники и
высокие травы, среди которых
было много зонтичных. Справа
была какая-то поляна,
быть может гарь, а слева стеной стоял зачарованный и молчаливый лес.
Он медленно плыл по воздуху, приноравливаясь к топографии места, то опускаясь там, где
были на земле углубления и где ниже
была растительность, то поднимаясь кверху там, где повышалась почва и
выше росли кустарники, и в то же время он всячески избегал соприкосновения с ветвями деревьев, с травой и старательно обходил каждый сучок, каждую веточку и былинку.
Тембр голоса его
был выше обыкновенного, с хриплыми нотками, Нельзя сказать, чтобы он
был речист, но говорил он охотно и немного подшучивал над неудачами молодых охотников.
Справа от лодок
был высокий скалистый берег, состоящий все из тех же цветных туфов и лав, а слева — сонный океан.
Вдали виднелся
высокий мыс Туманный. Казалось, он отделился от воды и повис над морем. Этот мыс
был конечным пунктом нашего путешествия.
Через час мы дошли до мыса Омодуони. Надежда, что за ним мы увидим наш бивак, придавала энергию. Еще сотни две шагов, и мы взобрались на скалу. Впереди
был все тот же пустынный берег, те же камни, а дальше — еще какой-то
высокий мыс.
Там, где раньше
была одинокая скала, лежала груда обломков, где
был высокий отвесный берег, образовалась расщелина.
К 20 ноября Самарга встала на протяжении 25 километров от устья, но
выше она
была еще свободна ото льда, если не считать заберегов, которые то узкими, то широкими карнизами окаймляли с обеих сторон.
Около фанзы Кивета
была установлена наша походная метеорологическая будка с инструментами и довольно
высокая мачта с длинным вымпелом, который позволял судить о направлении ветра, силе его и направлении движения облаков.
Отсюда можно
было хорошо проследить реку Самаргу от места нашего бивака до горы Миле, о которой упоминалось
выше.
Сопровождавшие нас удэхейцы расположились в балагане, а мы — в своем шатре. Мне хотелось определить географические координаты устья ключика Сололи, но так как небо
было не совсем чистое, то я решил совершить еще одну экскурсию по реке Самарге. Истоки ее находятся в
высоком горном узле, откуда берут начало реки Анюй, Копи, Хор и Самарга, текущие в разные стороны от Сихотэ-Алиня. Таким образом, с Самарги можно выйти на Уссури, Амур и обратно к морю.
Река казалась широкой белой аллеей, обсаженной по сторонам
высокими старыми
елями и уходящей в глубь леса.
На другой день я не хотел рано будить своих спутников, но, когда я стал одеваться, проснулся Глегола и пожелал итти со мною. Стараясь не шуметь, мы взяли свои ружья и тихонько вышли из палатки. День обещал
быть солнечным и морозным. По бледному небу протянулись
высокие серебристо-белые перистые облака. Казалось, будто от холода воздух уплотнился и приобрел неподвижность. В лесу звонко щелкали озябшие деревья. Дым от костров, точно туман, протянулся полосами и повис над землей.
Утро
было тихое. Туман над полыньей сгустился еще больше. Золотисто-розовые лучи восходящего солнца алели на
высоких облаках в небе и на восточных склонах гор, покрытых заиндевелыми кедровниками. День обещал хорошую погоду.
Обменявшись мнениями, мы решили насторожить два ружья по сторонам мертвой собаки. Третья сторона
была защищена
высоким яром, но четвертая оставалась открытой.
На этом участке (между Гобилли и Дынми) Анюй протекает в меридиональном направлении по чрезвычайно узкой и изломанной долине, обставленной
высокими горами с остроконечными вершинами. Места эти можно
было бы сравнить со Швейцарией, если бы эта красота не
была такой дикой и суровой.
Было еще темно, когда удэхеец разбудил меня. В очаге ярко горел огонь, женщина варила утренний завтрак. С той стороны, где спали стрелки и казаки, несся дружный храп. Я не стал их будить и начал осторожно одеваться. Когда мы с удэхейцем вышли из юрты,
было уже совсем светло. В природе царило полное спокойствие. Воздух
был чист и прозрачен. Снежные вершины
высоких гор уже озарились золотисторозовыми лучами восходящего солнца, а теневые стороны их еще утопали в фиолетовых и синих тонах. Мир просыпался…
Сухой Мартын изшатался и полуодурелый сошел с дерева, а вместо него мотался на бревне злой Дербак. Он сидел неловко; бревно его беспрестанно щемило то за икры, то за голени, и с досады он становился еще злее, надрывался, и не зная, что делать, кричал, подражая перепелу: «быть-убить, драть-драть, быть-убить, драть-драть».
Высокие ели и сосны, замыкавшие кольцом поляну, гудели и точно заказывали, чтобы звучное эхо не разносило лихих слов.
Неточные совпадения
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы
был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, //
Быть может, на ступенях света // Ждала
высокая ступень. // Его страдальческая тень, //
Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга не читала их. // Случалось ли поэтам слезным // Читать в глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что в мире
выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть, может
быть, она // Совсем иным развлечена.
Высокой страсти не имея // Для звуков жизни не щадить, // Не мог он ямба от хорея, // Как мы ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И
был глубокий эконом, // То
есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем живет, и почему // Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его не мог // И земли отдавал в залог.
He мысля гордый свет забавить, // Вниманье дружбы возлюбя, // Хотел бы я тебе представить // Залог достойнее тебя, // Достойнее души прекрасной, // Святой исполненной мечты, // Поэзии живой и ясной, //
Высоких дум и простоты; // Но так и
быть — рукой пристрастной // Прими собранье пестрых глав, // Полусмешных, полупечальных, // Простонародных, идеальных, // Небрежный плод моих забав, // Бессонниц, легких вдохновений, // Незрелых и увядших лет, // Ума холодных наблюдений // И сердца горестных замет.
Почтенный замок
был построен, // Как замки строиться должны: // Отменно прочен и спокоен // Во вкусе умной старины. // Везде
высокие покои, // В гостиной штофные обои, // Царей портреты на стенах, // И печи в пестрых изразцах. // Всё это ныне обветшало, // Не знаю, право, почему; // Да, впрочем, другу моему // В том нужды
было очень мало, // Затем, что он равно зевал // Средь модных и старинных зал.