Неточные совпадения
Генерал хохочет и дразнит, а Елена Петровна всматривается в глаза вернувшегося Саши и думает: «
Ну, конечно, он будет убит на войне» — в
это время Сашу как раз отдали, по желанию отца, в кадетский корпус.
— Да, может быть, какая-нибудь другая красота и не помешает, но
эта… Я не хочу тебя обидеть, мамочка, но мне все
это кажется лишним, —
ну вот зачем у меня на столе вот
этот нож с необыкновенной ручкой, когда можно разрезать самым простым ножом. И даже удобнее:
этот цепляется. Или
эта твоя чистота — я уж давно хотел поговорить с тобою,
это что-то ужасное, сколько она берет времени! Ты подумай…
— Телепнев… Телепнев… Постой, Саша, я что-то припоминаю. Ну-ка, а как инициалы? П. С.?
Ну да: Петр Семенович, папин товарищ! Ты подумай, Сашенька,
этот Телепнев, наш губернатор, был лучший папин товарищ, вместе учились…
—
Ну что ж, мамочка: так, так, так! И не скажу даже, чтобы все
это очень меня удивило, что-то такое я чувствовал уже давно. Да, генерал… Лине, пожалуй, пока не говори, потом как-нибудь расскажешь.
«
Ну и дом!» — подумал он огорченно, когда в отворенную калитку вместо двора увидел целое озеро весенней воды; и в
этом озере, как в настоящем, отражались деревья, белый низенький домик и крыльцо.
«
Ну что ж я поделаю, — покорно подумал Колесников, уже привыкший слышать
эту тревогу в голосе всех матерей, — я ничего поделать не могу: тревожишься,
ну и тревожься».
— Там! — ответил Колесников, придвигая стакан чаю. — Вы, того-этого, предложили убить нашего Телепнева, а наши-то взяли и отказались. Я тогда же из комитета и вышел: «
Ну вас, говорю, к черту, дураки! Как же так не разобрать, какой человек может, говорю, а какой не может?» Только они
это врали, они просто струсили.
— Боже ты мой! — гудел он взволнованно и мрачно, подавляя Сашу и несуразной фигурой своей, истово шагающей на четырех шагах, и выражением какого-то доподлинного давнишнего горя. — Боже ты мой, да как же могу я
этому поверить! Что не рисует да языком не треплет, так у него и талантов нет. Того-этого, — вздор, милостивый государь, преподлейший вздор! Талант у него в каждой черте выражен, даже смотреть больно, а он: «Нет,
это сестра! Нет, мамаша!»
Ну и мамаша,
ну и сестра,
ну и вздор, преподлейший вздор!
—
Ну и вздор! Кто, того-этого, нуждается в свободе, тому незачем ходить в чужие края. И где
это, скажите, так много своей свободы, что уж больше не надо? И вообще, того-этого, мне совсем не нравится, что вы сказали про Телепнева, про какие-то личные ваши соображения. Личные! — преподлейший вздор.
— Шестнадцать повешено.
Ну, до свиданья, Погодин. А стреляете-то вы чудесно, мне от вашего таланта, того-этого, даже жутко стало; не наследственное
это у вас?
—
Ну и я знаю! Вот что, Лина: бросим-ка
это, я не хочу сегодня ссориться.
— Саша! ты чистый, ты
этого не поймешь. Читал сегодня газету?..
Ну то-то, тсс! Молчи! Ты веришь Добровольскому, я знаю, — не верь, Саша. Клянусь! Все они подлецы, я их тонко постиг и взвесил. Послушай меня, Саша, товарищ: иди в монастырь, как Офелия, а я знаю свою дорогу.
—
Этот,
ну, Колесников — ничего плохого не сказал тебе?
— Да, да,
ну, конечно! Да
это и не важно,
этого уже давно следовало ожидать. А скажите, Александр Николаевич, зачем собственно…
— Хорошо, того-этого, чудесно! Молодец вы, Елена Петровна. А
это что? — шкап! То-то в вашей комнате и книг мало, а они здесь. Ну-ка, ну-ка! Посмотрим, того-этого.
—
Ну и глупости!
Это вы забываете, что папа был генералом, а они прекрасно помнят. Все-таки ваша правда: препротивные они люди.
— А так произошло, что стоял
этот офицер в охране — особы, того-этого, проезжали, —
ну, и, конечно, толпа, и студентик
этот выразился довольно непочтительно, а он его шашкой. Насмерть, однако.
— Зверь я, Саша. Пока с людьми, так, того-этого, соблюдаю манеры, а попаду в лес,
ну и ассимилируюсь, вернусь в первобытное состояние. На меня и темнота действует того —
этого, очень подозрительно. Да как же и не действовать? У нас только в городах по ночам огонь, а по всей России темнота, либо спят люди, либо если уж выходят, то не за добром. Когда будет моя воля, все деревни, того-этого, велю осветить электричеством!
— Сегодня у нас воскресенье?
Ну, так деньги я добуду не позже как к четвергу.
Эта тысяча положена отцом в банк до моего совершеннолетия, и я могу ею распоряжаться, но только трудно будет с векселем; надо узнать, как
это делается. Ты знаешь?
— Да в правду?
Ну ладно, не гневайся… генерал. То подумай, что я сегодня, чего доброго, спать буду. Уж мой сапожник беспокоиться начал: уж вы, Василий Васильевич, не лунатик ли, того-этого?
Ну и дурак, говорю; какой же лунатик без луны — солнцевик я, брат, солнцевик,
это похуже. Прощай, Саша, до воскресенья не услышишь.
— Да что с тобою, Линочка?.. Какие еще предчувствия?
Ну, конечно, наверно, о Тимохине опять говорили;
этот несчастный Тимохин скоро всех вас с ума сведет. Говорили?
— Слушаю-сь, Александр Иваныч, но, между прочим, позвольте присовокупить: с народом нашим надо поосторожнее. Слух идет… бабы
эти разные… и вообще. Конечно, пока они за нас, так хоть весь базар говори,
ну, а на случай беды или каких других соображений… Народ они темный, Александр Иваныч!
—
Ну вот!.. Разве
это не разговор? «Прости», «за мысли», — чтоб черт нас побрал, мы только и делаем, что друг у друга прощения просим. И
этого не надо, Василий, уверяю тебя, никому до
этого нет дела. Не обижайся, Вася, я, честное слово, люблю тебя… Постой, идем ближе, поют!
— Ах,
ну и балалаечка!
Ну и балалаечка!
Это инструмент,
эта уж до самой смерти заговорит,
эта уж не выпустит, не-ет!
— Стыдно вам! Стыдно вам! Чему удивились, того-этого? Боже ты мой, какое непонимание! Как вдовица с лептой, того-этого, хоть какое-нибудь оправдание, а он в нос тычет: слава, того-этого! Преподлейший вздор, стыдно!
Ну леший и леший, в
этом хоть смысл есть… да
ну вас к черту, Андрей Иваныч, говорил: оставьте балалайку. Нет, не может, того-этого, интеллигент!
— И создал я себе такую, того-этого, горделивую мечту: человек я вольный, ноги у меня длинные — буду ходить по базарам, ярманкам, по селам и даже монастырям,
ну везде, куда собирается народ в большом количестве, и буду ему петь по нотам. Год я целый, ты подумай, окрылялся
этой мечтой, даже институт бросил…
ну, да теперь можно сказать: днем в зеркало гляделся, а ночью плакал, как
это говорится, в одинокую подушку. Как подумаю, как
это я, того-этого, пою, а народ, того-этого, слушает…
—
Ну — и с первого же базара меня повезли, того-этого, в участок и устроили триумф: если хотите, того-этого, петь по нотам, то вот вам императорский театр, пожалуйте! «А если без нот, того-этого?» А если без нот, то будет
это нарушение тишины и порядка, и вообще вам надо вытрезвиться… Шучу, но в
этом роде нечто было, сейчас стыдно вспомнить. Но вытрезвили.
— Никак нет, Александр Иваныч,
этого нельзя оставить. Сами посудите: поставил я вчера в пикет Ивана Гнедых и приказал ему глаз не смыкать, и он, подлец, даже побожился.
Ну, думаю, я тебя накрою: прихожу, а он и спит, для тепла с головой укрылся и тут себе задувает! Ах ты… толкнул его в зад, а оттуда совсем неизвестное лицо, мальчишка лет шестнадцати. «Ты кто?» — «Да Гнедых». — «А Иван где?» — «А батьке завтра в волость надо». — «Так что ж ты спишь, такой ты этакий…»
— Да-с, Петя! Именно Петя! Каждый день просыпаюсь и жду, что… Вчера приходит
этот адвокат, плачет, старая каналья — виноват! — похлопочите, Петр Семенович, у вас связи, завтра моего, как его… Сашу, Петю, вешают! Ве-е-шают?
Ну и пусть вешают. Пусть, пусть, пусть!
— Так вот, Елена Петровна, — заговорил Телепнев устало и тихо, — дело в следующем.
Этот ваш хороший мальчик… ведь он хороший мальчик! — наверное, захочет повидать вас, да, да, конечно, как-нибудь воровски,
ну там через забор или в окно… Так вот, Елена Петровна, — он многозначительно понизил голос, — за вашей квартирой установлено наблюдение, и его схватят. Уезжайте.
— Ну-ка, Линочка, почитай мне об Америке… ты ничего не имеешь против, Женечка?
Это очень хорошая страна.