Неточные совпадения
— Набегался, вот
и устал, — сказала мать: она видела, как Саша с другими детьми
только что носился дико по большому казенному двору
и визжал от восторга, — поменьше шалить надо, тогда
и не будешь уставать. Смотри, как измазался!
— Сашка!
не зли меня, пожалуйста; под твой вальс ни одна собака танцевать
не станет! — волновалась Линочка
и вдруг все свое негодование
и страсть переносила на мать. — Ты
только напрасно, мама, ругаешь Сашеньку, это ужасно — он любит музыку, он
только сам
не может, а когда ты играешь эту твою тренди-бренди, он тебя слушает так, как будто ты ангельский хор! Мне даже смешно, а он слушает. Ты еще такого слушателя поищи! За такого слушателя ты Бога благодарить должна!
Труднее всего вначале было найти в городе хорошую квартиру,
и целый год были неудачи, пока через знакомых
не попалось сокровище: особнячок в пять комнат в огромном, многодесятинном саду, чуть ли
не парке: липы в петербургском Летнем саду вспоминались с иронией, когда над самой головой раскидывались мощные шатры такой зеленой глубины
и непроницаемости, что невольно вспоминалась
только что выученная история о патриархе Аврааме: как встречает под дубом Господа.
Но прошло время,
и к саду привыкли, полюбили его крепко, узнали каждый угол, глухую заросль, таинственную тень; но удивительно! — от того, что узнавали,
не терялась таинственность
и страх
не проходил,
только вместо боли стал радостью: страшно — значит хорошо.
И,
не любя животных, кошку даже с котятами терпела
только за то, что она всегда чиста
и умывается.
— Смотри, Линочка! — с Линочкой ей было много труда, — смотри:
и где
только сегодня она
не была, сейчас после дождя бежала по двору, а какая чистая! Оттого, что умывается.
Но тут поняла
и она, что нет
и у нее прощения
и не будет никогда —
и сама смерть
не покроет оскорбления, нанесенного ее чистому, материнскому лону.
И только Саша, мальчик ее, в одну эту минуту жестокого сознания возрос до степени высочайшей, стал сокровищем воистину неоцененным
и в мире единственным. «В нем прощу я отца», — подумала она, но мужу ничего
не сказала.
Года три жила Елена Петровна спокойно
и радостно
и уже перестала находить в Саше то особенное
и страшное;
и когда первою в чреде великих событий, потрясших Россию, вспыхнула японская война, то
не поняла предвестия
и только подумала: «Вот
и хорошо, что я взяла Сашу из корпуса».
И многие матери в ту минуту подумали
не больше этого, а то
и меньше.
Она
не расслышала слова «мы»
и видела
только хмурую бледность, вдруг заметила, что обвод глаз стал словно чернее
и сами глаза глубже.
И не успела еще осмыслить замеченного, как поднял Саша эти самые свои пугающие глаза
и строго сказал...
На Сашу она
не взглянула, так как привыкла к таким посещениям,
и только через минуту сказала,
не поднимая глаз от рисунка...
— Да родной же мой Сашечка! Отчего
не называть? Греки бывают разные. Ты думаешь,
только такие, которые небритые
и с кораллами… а Мильтиад, например? Это очень хорошо, я сама, я сама хотела бы быть похожей на Мильтиада.
Оба испугались. Мама, обыкновенная мама, такой живой человек, которого
только сейчас нет дома, но вот-вот он придет, —
и вдруг похожа на икону! Что же это значит?
И вдруг она совсем
и не придет: заблудится ночью, потеряет дом, пропадет в этом ужасном снегу
и будет одна звать: «Саша! Линочка! Дети!..»
—
Не знаю, боятся, что ли! Ты
не сердись на них, мама. Они говорят, что
только у нас
и видят настоящую жизнь.
— Конечно, это хорошо, но
только как же он с произношением?..
И совсем
не надо всем танцевать, а ведь можно же спорить, как другие… Впрочем,
не знаю, ты их лучше знаешь, Сашенька!
И тем особенно были они хороши, что
не было ни одного лучше Саши: пусть
и поют
и поражают остроумием, а Саша молчит; а как
только заспорят, сейчас же каждый тянет Сашу на свою сторону: ты согласен со мною, Погодин?
Но этому свойству Сашиного голоса удивлялась
и не одна Елена Петровна;
и только сам он, кажется, ничего
не подозревал.
— Ты
не знаешь, я
не умею говорить, но приблизительно так они, то есть я думаю. Это твоя красота, — он повел плечом в сторону тех комнат, — она очень хороша,
и я очень уважаю в тебе эти стремления; да мне
и самому прежде нравилось, но она хороша
только пока, до настоящего дела, до настоящей жизни… Понимаешь? Теперь же она неприятна
и даже мешает. Мне, конечно, ничего, я привык, а им трудно.
Но Елена Петровна даже уж
и не удивилась, когда в свою очередь попала
и чистота;
только смотрела, как краснеет у Саши лицо,
и некстати подумала: «А начинают-таки виться волосы, я всегда ждала этого».
Как будто давно
не видала Саши: припоминает Елена Петровна его теперешний взгляд — да, этот смотрит смело
и красиво,
и разве
только чуть-чуть тяжело, когда надолго остановится, забудет перевести глаза.
И как приятно, что нет усов
и не скоро будут: так противны мальчишки с усами, вроде того гимназиста, кажется, Кузьмичева, Сашиного товарища, который ростом всего в аршин, а усы как у французского капрала! Пусть бы
и всегда
не было усов, а
только эта жаркая смуглота над губами, чуть-чуть погуще, чем на остальном лице.
То, о чем надо всегда плакать, вспоминая. Царь, награждающий царствами
и думающий, что он
только улыбнулся; блаженное существо, светлейший властелин, думающий, что он
только поцеловал, а вместо того дающий бессмертную радость, — о, глупый Саша! Каждый день готова я терпеть муки рождения, чтобы
только видеть, как ты вот ходишь
и говоришь что-то невыносимо-серьезное, а я
не слушаю!
Не слушаю!
Ему казалось, что он теперь разгадал что-то в своей судьбе, но он никак
не мог точно
и ясно определить угаданное
и только твердил: «Ну, конечно, ну, конечно, так!
Увидел ясно в каждом волоске его четырехугольную широкую бороду
и плешину среди русых
и мягких волос, крутые, туго обтянутые плечи; почувствовал жесткое прикосновение погона,
не то ласковое,
не то угрожающее —
и вдруг
только теперь осознал ту тяжесть, что, начинаясь от детства, всю жизнь давила его мысли.
И калоши текут,
и борода как у разбойника,
только детей пугать; а если его обрить, то, пожалуй,
и добряк, —
только он сам никогда об этом
не догадается.
Но
и Саша как будто удивился при виде черной бороды, желтых скул
и шершавой вихрастой головы,
и даже слегка нахмурился: заметно было, что видит он Колесникова чуть ли
не в первый раз. Однако было в круглых, черных, также как будто удивленных глазах посетителя что-то примиряющее с ним, давно
и хорошо знакомое:
только взглянул, а словно всю жизнь свою рассказал
и ждет вечной дружбы.
— Как же, разок встретились.
Только там, того-этого, были другие незнакомые вам люди,
и вы меня
не заприметили. А я заприметил хорошо. Жалко вот, что мамаша ваша меня боится, да чего ж поделаешь! Теперь
не такое время, чтобы разбирать.
— Там! — ответил Колесников, придвигая стакан чаю. — Вы, того-этого, предложили убить нашего Телепнева, а наши-то взяли
и отказались. Я тогда же из комитета
и вышел: «Ну вас, говорю, к черту, дураки! Как же так
не разобрать, какой человек может, говорю, а какой
не может?»
Только они это врали, они просто струсили.
— Меня зовут Василий Васильевич, — сказал Колесников, — я уж два раза, если вам интересно, из ссылки бегал.
Только вот беда, того-этого,
не оратор я,
и талантов у меня нет никаких.
— Эй, юноша, того-этого,
не баламуть! Раз имеешь личное, то живи по закону, а недоволен, так жди нового! Убийство, скажу тебе по опыту, дело страшное,
и только тот имеет на него право, у кого нет личного.
Только тот, того-этого,
и выдержать его может. Ежели ты
не чист, как агнец, так отступись, юноша! По человечеству, того-этого, прошу!
Еще
только вчера, в субботу, Громан рассказал на перемене скверный анекдот,
и все смеялись; правда, что потом Громана жестоко изругали,
и он, жидкий немец, чуть ли
не в слезах дал клятву, что пошлостей рассказывать
не будет, но факт остался: в первую минуту смеялись.
— Нет, вы скажите, почему у русской революции
только и есть похоронный марш? Поэтов у нас столько, что
не перевешать,
и все первоклассные, а ни одна скотина
не догадалась сочинить свою русскую марсельезу! Почему мы должны довольствоваться объедками со стола Европы или тянуть свою безграмотную панихиду?
— Да, да, ну, конечно, он человек интересный. Я, собственно,
и не желаю вмешиваться… — Он виновато опустил глаза
и вдруг решительно сказал: — Я хочу
только предупредить вас, Александр Николаевич, что во имя, так сказать, дружбы с Еленой Петровной
и всей вашей милой семьей — будьте с ним осторожны! Он человек, безусловно, честный, но… увлекающийся.
Странным было то любопытство, с которым он оглядывал квартиру:
не только в гостиной изучил каждую картинку, а для некоторых лазил даже на стул, но попросил показать все комнаты, забрел в кухню
и заглянул в комнату прислуги.
— Народу бывает много! Но
только почему он все расспрашивает о Саше, а приходит тогда, когда Сашеньки
и дома нет. Мне это
не нравится.
Смущало
и то, что Колесников, человек, видимо, с большим революционным прошлым,
не только не любил говорить о революции, но явно избегал всякого о ней напоминания. В то же время, по случайно оброненным словам, заметно было, что Колесников
не только деятель, но
и историк всех революционных движений — кажется,
не было самого ничтожного факта, самого маленького имени, которые
не были бы доподлинно, чуть ли
не из первых рук ему известны.
И раз
только Колесников всех поразил.
Вот вы засмеетесь, а я вам под видом шутки такие слова скажу: если террорист
не повешен, так он, того-этого,
только половину дела совершил, да
и то худшую.
Уже одевшийся Колесников стоял боком к выходной двери
и, опустив голову, молча ждал. Что-то спросила Елена Петровна, но он
не ответил,
не слыхал, должно быть;
и так же молча,
не оборачиваясь, вышел, как
только показался Саша.
…Когда Саша предложил себя для совершения террористического акта над губернатором, он
и сам как-то
не верил в возможность убийства
и отказ комитета принял как нечто заранее известное, такое, чего
и следовало ожидать.
И только на другой день, проснувшись
и вспомнив о вчерашнем отказе, он понял значение того, что хотел сделать,
и почувствовал ужас перед самим собою.
И особенно испугала его та легкость, почти безумие, с каким пришел он к решению совершить убийство, полное отсутствие сомнений
и колебаний.
И, решив, уже
не думал о решенном, а
только искал пути;
и действовал так настойчиво, осторожно
и умно, что добрался-таки до комитета —
и только воля других, чуждых, почти незнакомых людей отклонила его от убийства
и смерти: спастись Саша
не думал
и даже
не хотел.
И стало так: по утрам, проснувшись, Саша радостно думал об университете; ночью, засыпая — уже всем сердцем
не верил в него
и стыдился утрешней радости
и мучительно доискивался разгадки: что такое его отец-генерал? Что такое он сам, чувствующий в себе отца то как злейшего врага, то любимого, как
только может быть любим отец, источник жизни
и сердечного познания? Что такое Россия?
И только одно спасло его в эти дни от самоубийства: та желтая тошнота, тревога предчувствия, знак идущего, верная подруга незавершенной жизни, при появлении которой
не верилось ни в университет, ни в свое лицо, ни в свои слова. Нужно
только подождать, еще немного подождать: слишком грозен был зов взволнованной земли, чтобы остаться ему гласом вопиющего в пустыне.
— Нет, того-этого, точка!
Не могу сказать.
Только вот что, Саша: когда буду я умирать, нет, того-этого, когда уже умру, наклонись ты к моему уху
и скажи… Нет,
не могу. Точка.
Снова молча шагали. Казалось, уж
не может быть темнее, а погас зеленый запад, —
и тьма так сгустилась, словно сейчас
только пришла.
И легче шагалось: видимо, шли под уклон. Повеяло сыростью.
— Отец докончил: велел повесить за старость.
И, по правде, я даже
не особенно огорчился: положение для кота становилось невыносимым: он уже
не только меня, а
и себя мучил своею бессловесностью;
и только оставалось ему, что превратиться в человека. Но
только с тех пор перестал я мучить.
— Нет, — сдержанно ответил Саша, — на крик
и даже на плохие слова я обидеться
не могу.
Только заметь, пожалуйста, Василий, что
и сам я… с прахом мешаться никогда
не буду, да
и другим
не позволю.
— Зверь я, Саша. Пока с людьми, так, того-этого, соблюдаю манеры, а попаду в лес, ну
и ассимилируюсь, вернусь в первобытное состояние. На меня
и темнота действует того — этого, очень подозрительно. Да как же
и не действовать? У нас
только в городах по ночам огонь, а по всей России темнота, либо спят люди, либо если уж выходят, то
не за добром. Когда будет моя воля, все деревни, того-этого, велю осветить электричеством!
— Сегодня у нас воскресенье? Ну, так деньги я добуду
не позже как к четвергу. Эта тысяча положена отцом в банк до моего совершеннолетия,
и я могу ею распоряжаться, но
только трудно будет с векселем; надо узнать, как это делается. Ты знаешь?
Вздутое лицо покойника было закрыто кисеей,
и только желтели две руки, уже заботливо сложенные кем-то наподобие крестного знамения — мать
и отец Тимохина жили в уезде,
и родных в городе у него
не было. От усталости
и бессонной ночи у Саши кружилась голова,
и минутами все заплывало туманом, но мысли
и чувства были ярки до болезненности.
И вдруг смутился, почувствовав в глазах старика
не только страдание, но
и робость, даже испуг.
Он еще что-то хотел прибавить, но
не нашел слова, которое можно было бы добавить к тому огромному, что сказал,
и только доверчиво
и ласково улыбнулся. Некоторые также улыбнулись ему в ответ;
и, выходя, ласково кланялись ему, вдруг сделав из поклона приятное для всех
и обязательное правило.
И он кланялся каждому в отдельности
и каждого провожал добрыми, внимательными, заплаканными глазами;
и стоял все в той же нерешительной позе
и рукою часто касался наперсного креста.