Неточные совпадения
— Сашка! не зли меня, пожалуйста; под твой вальс ни
одна собака танцевать не станет! — волновалась Линочка и вдруг
все свое негодование и страсть переносила
на мать. — Ты только напрасно, мама, ругаешь Сашеньку, это ужасно — он любит музыку, он только сам не может, а когда ты играешь эту твою тренди-бренди, он тебя слушает так, как будто ты ангельский хор! Мне даже смешно, а он слушает. Ты еще такого слушателя поищи! За такого слушателя ты Бога благодарить должна!
Целый год генерал выдерживал пытку и жил с женой в
одном доме, но как посторонний; потом
на три года разъехался с Еленой Петровной и
все три года отчаянно пил и путался с женщинами.
Саша неприятно улыбнулся и, ничего не ответив, заложил руки в карманы и стал ходить по комнате, то пропадая в тени, то
весь выходя
на свет; и серая куртка была у него наверху расстегнута, открывая кусочек белой рубашки — вольность, которой раньше он не позволял себе даже
один. Елена Петровна и сама понимала, что говорит глупости, но уж очень ей обидно было за второй самовар; подобралась и, проведя рукой по гладким волосам, спокойно села
на Сашин стул.
Покорно забирая влево, Колесников увидел, что
на крыльцо вышла худая, красивая, немолодая барыня и тоже смотрит
на него, и так было неловко от
одной барышни, а тут еще и эта. Но все-таки дошел и даже поклонился, а то
все боялся, что забудет.
— Вот я, видите? — гудел он в высоте, как телеграфный столб. —
Весь тут. Никто меня, того-этого, не обидел, и жены моей не обидел — нет же у меня жены! И невесты не обидел, и нет у меня ничего личного. У меня
на руке, вот
на этой, того-этого, кровь есть, так мог бы я ее пролить, имей я личное? Вздор! От
одной совести сдох бы, того-этого, от
одних угрызений.
Но смех смолк. От реки потянуло холодом, и несколько минут
все сидели молча.
На взъезде около бань кто-то невидимый тушил фонари, из трех оставляя гореть
один; зачернели провалы. Женский голос спросил...
Молчали; и уже чувствовали, как немеют ноги от дальнего пути. Справа от шоссе то ли сгустилась, то ли посерела тьма, обрисовав кучу домишек; и в
одном окне блестел яркий и острый, как гвоздь, огонь —
один на всю необъятную темноту ночи. Колесников остановился и схватил Сашу за руку...
Что-то сдвинулось в мозгу:
на несколько минут словно затмилось сознание, и это уже не Тимохин лежит и не над ним служат, а лежит он, Саша, и эти руки его; так очевидно и так страшно было замещение
одного другим, что Саша зашевелил пальцами и подумал, холодея: «Скорее, скорее надо убедиться, что это мои руки и шевелятся». И так же внезапно успокоился и задумался о Тимохине и в
одно мгновение необыкновенно быстрыми мыслями понял
всю его жизнь.
Как и
все, кто еще не видел, Саша быстро повернулся к раскрытому окну и вздрогнул: повисши руками
на подоконнике, в часовенку заглядывал
один из гулявших в садике сумасшедших, стриженый, темный, без шапки, — темная и жуткая голова.
И теперь, кружась по уличкам, Саша странным образом думал не о той, которою дышала ночь и весна, а о сестре: представлял, как сестра сидит там, догадывался о ее словах, обращенных к той, переживал ее взгляд, обращенный
на ту, видел их руки
на одной тетради; и мгновениями с волнующей остротой, задерживая дыхание, чувствовал
всю ту непостижимую близость незаметных, деловых, рабочих прикосновений, которых не замечали, и не ценили, и не понимали обе девушки.
Хоть бы
на краешек,
на одну линию поднялась завеса будущего — и в изумлении, подобном окаменению страха, увидел бы юноша обреченный, что смерть не есть еще самое страшное из
всего страшного, приуготовленного человеку.
Другой солдат, тоже немолодой, бывший
на японской войне, Косарев, остался в шайке и
всем полюбился за кротость, но в
одной из первых же стычек был убит шальной пулей.
Случалось, долго не может заснуть Жегулев, ищет безнадежно,
на чем бы успокоиться мыслью, взывает о забвении — и
все напрасно; и только
одна милая картина, вызываясь из памяти настойчиво, давала под конец облегчение и легкий сон.
Не мигая, молча, словно ничего даже не выражая: ни боли, ни тоски, ни жалобы, — смотрел
на него Петруша и ждал.
Одни только глаза
на бледном лице, и ничего, кроме них и маузера, во
всем мире. Колесников поводил над землею стволом и крикнул, не то громко подумал...
Бесстрастно вставали образы, как
на экране, и
вся теперешняя жизнь прошла вплоть до Петрушиной осиротевшей балалаечки, но странно! — не вызывали они ни боли, ни страдания, ни даже особого, казалось, интереса: плывет и меняется бесшумно, как перед пустой залой, в которой нет ни
одного зрителя.
Словно в полузабытьи, теряли они счет пустым и скучным дням, похожим друг
на друга, как листья с
одного дерева; начались к тому же невыносимые даже в лесу жары и грозы, и во
всей природе наступило то июльское бездействие и роздых, когда перестает видимо расти лист, остановились побеги, и лесная, редкая, никому не нужная трава словно тоскует о далекой острой косе.
Считалось их в эту затишную пору
всего семеро: они трое, Федот, никуда не пожелавший идти со своим кашлем, Кузька Жучок, Еремей и новый — кривой
на один глаз, неумный и скучный парень, бывший заводской, по кличке Слепень. Еремей было ушел, потянувшись за
всеми, но дня через три вернулся с проклятьями и матерной руганью.
И если раньше что-то разбиралось,
одного жгли, а другого нет, держали какой-то свой порядок, намекающий
на справедливость, то теперь в ярости обманутых надежд палили
все без разбора, без вины и невинности; подняться к небу и взглянуть — словно сотни и тысячи костров огромных раскинулись по темному лону русской земли.
Зашуршал по листьям редкий теплый дождь, и вместе с ним исчезла всякая надежда найти лесную сторожку: в молчаливом лесу они шли
одни, и было в этом что-то похожее
на дорогу и движение, а теперь в шорохе листвы двинулся
весь лес, наполнился звуком шагов, суетою.
Молча думали оба и, не найдя лица, молча вернулись в избу. Хозяин,
один из Гнедых, равнодушный ко
всему в мире, одинокий человек, раздумчиво почесывался со сна и вопросительно смотрел
на Жегулева. Тот спросил...
К этой балалайке и
все к
одним и тем же вопросам, забывая, он возвращался целое утро и
все повторял понравившееся: интеллигент; потом сразу забыл и балалайку и Петрушу и начал хмуриться, в каком-то беспокойстве угрюмо косился
на Погодина и избегал его взгляда. Наконец подозвал его к себе и заставил наклониться.
Жарко затрещало, и свет проник между пальцами — загорелся огромный скирд; смолкли голоса, отодвигаясь — притихли. И в затишье человеческих голосов необыкновенный, поразительный в своей необычности плач вернул зрение Саше, как слепому от рождения. Сидел Еремей
на земле, смотрел, не мигая, в красную гущу огня и плакал, повторяя
все одни и те же слова...
Примет жизнь его жертву или с гневом отвергнет ее как дар жестокий и ужасный; простит его Всезнающий или, осудив, подвергнет карам, силу которых знает только Он
один; была ли добровольной жертва или, как агнец обреченный, чужой волею приведен он
на заклание, —
все сделано,
все совершилось,
все осталось позади, и ни единого ничьей силою не вынуть камня.
Больше
всего боялся он встречи с каменецкими мужиками и
на одного наткнулся-таки, но тот поглядел равнодушно и, не признав, пошел дальше: меняла Жегулева и одежда его, и смолянистая отросшая бородка.
Чай пили и обедали вдвоем только
на кончике большого стола, и только кончик этот застилался скатертью — словно так велик был Саша, что
один занимал
всю ту большую голую половину стола.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов, не совсем здоровый, //
На стульях улеглись в столовой, // А
на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги
все объяты сном. //
Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная не спит // И в поле темное глядит.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время
на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал
на них
одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И
на крыльцо.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству
одному; // И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля
на бал.