Тут наступил сон.
Не то чтобы было очень страшно, а призрачно, беспамятно и как-то чуждо: сам грезящий оставался в стороне, а только призрак его бестелесно двигался, говорил беззвучно, страдал без страдания. Во сне выходили из вагона, разбивались на пары, нюхали особенно свежий, лесной, весенний воздух. Во сне тупо и бессильно сопротивлялся Янсон, и молча выволакивали его из вагона.
Неточные совпадения
Но шевелясь, но хваля, но усмехаясь насильственной кривой улыбкой,
чтобы выразить свою насмешку над глупыми террористами-неудачниками, он все еще
не верил в свое спасение, в
то, что жизнь вдруг, сразу,
не уйдет от него.
И с внезапной острой тоскою в сердце он понял, что
не будет ему ни сна, ни покоя, ни радости, пока
не пройдет этот проклятый, черный, выхваченный из циферблата час. Только тень знания о
том, о чем
не должно знать ни одно живое существо, стояла там в углу, и ее было достаточно,
чтобы затмить свет и нагнать на человека непроглядную
тьму ужаса. Потревоженный однажды страх смерти расплывался по телу, внедрялся в кости, тянул бледную голову из каждой поры тела.
И если раньше, в темноте, он должен был шевелиться,
чтобы не походить на мертвеца,
то теперь, в этом ярком, холодно-враждебном, страшном свете, казалось ужасным, невозможным пошевелиться,
чтобы достать папиросу — позвонить кого-нибудь.
И теперь она хотела только одного: объяснить людям и доказать им точно, что она
не героиня, что умирать вовсе
не страшно и
чтобы о ней
не жалели и
не заботились. Объяснить им, что она вовсе
не виновата в
том, что ее, молоденькую, незначительную, подвергают такой смерти и поднимают из-за нее столько шуму.
Но только Таня Ковальчук сразу воспользовалась позволением. Остальные молча и крепко пожали руки, холодные, как лед, и горячие, как огонь, — и молча, стараясь
не глядеть друг на друга, столпились неловкой рассеянной кучкой. Теперь, когда они были вместе, они как бы совестились
того, что каждый из них испытал в одиночестве; и глядеть боялись,
чтобы не увидеть и
не показать
того нового, особенного, немножко стыдного, что каждый чувствовал или подозревал за собою.
— Тут местов нету, жандарм! — крикнул он утомленному, сердито глядевшему жандарму. — Ты мне давай так,
чтобы свободно, а
то не поеду, вешай тут на фонаре. Карету тоже дали, сукины дети, — разве это карета? Чертова требуха, а
не карета!
Поверите ли? я, стоя за дверью, также заплакал, то есть, знаете,
не то чтобы заплакал, а так — глупость!..
— Конечно, рассказали, // Она
не то чтобы мне именно во вред // Потешилась, и правда или нет — // Ей всё равно, другой ли, я ли, // Никем по совести она не дорожит.
Нет, братцы, так любить, как русская душа, — любить
не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал Бог, что ни есть в тебе, а… — сказал Тарас, и махнул рукой, и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал: — Нет, так любить никто не может!
Неточные совпадения
Они поют, и, с небреженьем // Внимая звонкий голос их, // Ждала Татьяна с нетерпеньем, // Чтоб трепет сердца в ней затих, //
Чтобы прошло ланит пыланье. // Но в персях
то же трепетанье, // И
не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека // В кусты припадшего стрелка.
Она любила Ричардсона //
Не потому,
чтобы прочла, //
Не потому, чтоб Грандисона // Она Ловласу предпочла; // Но в старину княжна Алина, // Ее московская кузина, // Твердила часто ей об них. // В
то время был еще жених // Ее супруг, но по неволе; // Она вздыхала о другом, // Который сердцем и умом // Ей нравился гораздо боле: // Сей Грандисон был славный франт, // Игрок и гвардии сержант.
Уездный чиновник пройди мимо — я уже и задумывался: куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь своему брату или прямо к себе домой,
чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока
не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и всей семьей, и о чем будет веден разговор у них в
то время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу в долговечном домашнем подсвечнике.
Да смотри ты, ты
не входи, брат, в кладовую,
не то я тебя, знаешь! березовым-то веником,
чтобы для вкуса-то!
Услыша эти слова, Чичиков,
чтобы не сделать дворовых людей свидетелями соблазнительной сцены и вместе с
тем чувствуя, что держать Ноздрева было бесполезно, выпустил его руки. В это самое время вошел Порфирий и с ним Павлушка, парень дюжий, с которым иметь дело было совсем невыгодно.