«Рассказ о семи повешенных» (Андреев Л. Н., 1908) по всей классике
И, всех обнимая материнским заботливым оком, изнывала в тревоге пятая террористка, Таня Ковальчук. У нее никогда не было детей, она была еще очень молода и краснощека, как Сергей Головин, но казалась матерью всем этим людям: так заботливы, так бесконечно любовны были ее взгляды, улыбка, страхи. На суд она не обращала никакого внимания, как на нечто совсем постороннее, и только слушала, как отвечают другие: не дрожит ли голос, не боится ли, не дать ли воды.
Почему-то, в свою очередь, о ней думали, что она непременно и в скором времени должна выйти замуж, и это обижало ее, — никакого мужа она не хотела. И, вспоминая эти полушутливые разговоры свои с Мусей и то, что Муся теперь действительно обречена, она задыхалась от слез, от материнской жалости. И всякий раз, как били часы, поднимала заплаканное лицо и прислушивалась, — как там, в тех камерах, принимают этот тягучий, настойчивый зов смерти.
А Мавра Кузьминишна еще долго с мокрыми глазами стояла перед затворенною калиткой, задумчиво покачивая головой и чувствуя неожиданный прилив материнской, нежности и жалости к неизвестному ей офицерику.
Если хочет, пусть простит за себя, пусть простит мучителю материнское безмерное страдание свое; но страдания своего растерзанного ребенка она не имеет права простить, не смеет простить мучителя, хотя бы сам ребенок простил их ему!
Боги так рано лишили её матери, а этому седому дикому борцу против собственности, права и закона сохранили её, и он мог согревать своё суровое сердце тёплой материнской любовью.
Родине суждено быть некогда покинутой, как матери, когда ее сын, человек, вырастет до звезд и найдет себе невесту. Эту обреченность на покинутость мы всегда видим в больших материнских глазах родины, всегда печальных, даже тогда, когда она отдыхает и тихо радуется.
Не решились бы мы утверждать и того, что родство по материнской линии всегда предшествовало родству по отцовской линии.
Боги так рано лишили её матери, а этому седому дикому борцу против собственности, права и закона сохранили её, и он мог согревать своё суровое сердце тёплой материнской любовью.
В собаке, у которой даже не было молока, вдруг проснулся материнский инстинкт.