И впервые за эти года я с счастливой улыбкой заснул на каменном полу темного карцера, в сознании, что план мой увенчался полным успехом, перейдя из области почти что чудачества в область грозной и суровой действительности; и
тот страх, который, засыпая, почувствовал я к моему тюремщику, к его решительным глазам, к его револьверу, робкое желание услышать его похвалу и вызвать, быть может, даже улыбку на его неподкупных устах — отдались в моей душе гармоничным звоном извечных и последних кандалов.
Неточные совпадения
До сих пор помню
то огромное, не лишенное
страха, чувство изумления, какое испытал я при моем странном и неожиданном открытии: говоря правду, я привожу людей к ошибке и
тем обманываю их; утверждая ложь, привожу их, наоборот, к истине и познанию.
Помню
то отвращение, с каким первоначально услышал я гнилостный запах разложения,
то чувство нестерпимой брезгливости и даже
страха, какое испытал я при первом прикосновении моих живых пальцев к гниющему мясу.
— Ты, милая девушка, пришедшая из
того мира, что называет себя свободным, — что за грустные тени лежат на твоем милом, прекрасном лице? А ты, мой смелый юноша, почему так бледен ты? Почему не упоение победою, а
страх поражения вижу я в твоих опущенных глазах? И ты, честная мать, скажи мне: какой ветер сделал твои глаза красными? Какой дождь, неистово бушующий, сделал влажным твое старческое лицо? Какой снег так выбелил твои волосы, — ведь они были темными когда-то!
И каждый человек, как я это познал и увидел, был подобен
тому богатому и знатному господину, который устроил пышный маскарад в замке своем и осветил замок огнями; и съехались отовсюду странные маски, и, любезно кланяясь, приветствовал их господин, тщетно вопрошая, кто это; и приходили новые, все более странные, все более ужасные, и все любезнее кланялся господин, шатаясь от усталости и
страха.
В глазах художника, действительно, был какой-то
страх, даже безумие, пожалуй, —
то безумие, которое уже вскоре свело его в столь преждевременную могилу.
И целый день, и все дни и ночи няни наполнены были суматохой, беготней: то пыткой, то живой радостью за ребенка,
то страхом, что он упадет и расшибет нос, то умилением от его непритворной детской ласки или смутной тоской за отдаленную его будущность: этим только и билось сердце ее, этими волнениями подогревалась кровь старухи, и поддерживалась кое-как ими сонная жизнь ее, которая без того, может быть, угасла бы давным-давно.
Каждый год отец мой приказывал мне говеть. Я побаивался исповеди, и вообще церковная mise en scene [постановка (фр.).] поражала меня и пугала; с истинным страхом подходил я к причастию; но религиозным чувством я этого не назову, это был
тот страх, который наводит все непонятное, таинственное, особенно когда ему придают серьезную торжественность; так действует ворожба, заговаривание. Разговевшись после заутрени на святой неделе и объевшись красных яиц, пасхи и кулича, я целый год больше не думал о религии.
Паратов. Не беспокойтесь, я за это на дуэль не вызову: ваш жених цел останется; я только поучу его. У меня правило: никому ничего не прощать; а
то страх забудут, забываться станут.
Неточные совпадения
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в
том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё
те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый
страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая мужей!
«И полно, Таня! В эти лета // Мы не слыхали про любовь; // А
то бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да как же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, // А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со
страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.
Осведомившись в передней, вошел он в
ту самую минуту, когда Чичиков не успел еще опомниться от своего
страха и был в самом жалком положении, в каком когда-либо находился смертный.
Он об этом больше ничего, как только сказал
тому и другому, и вдруг побледнели и
тот и другой;
страх прилипчивее чумы и сообщается вмиг.
Между
тем сидевшие в коляске дамы глядели на все это с выражением
страха в лицах.