Тут, в эти десять минут, он шутил со стариком относительно холода и
цыганского пота, и псаломщик угрюмо и снисходительно слушал его; от постоянного пьянства и от холода нос у псаломщика был багрово-синий, а щетинистый подбородок, который начал он брить после разжалования, равномерно двигался, точно при жевании.
— А я к дождю-то больно разнемогся вечор, — прибавил мастеровой, запахивая вытертый суконный халат около шеи. — Вишь, как частит!.. Другие в мокре стоят — ничего, только пар от живого человека идет, а меня
цыганский пот пробирает.
— Тебя не спросился. Каки там гласы, когда его в
цыганский пот ударило, — как шкалик называется, только на третий день вспомнил…
Неточные совпадения
Дело дошло наконец до того, что Евдоксия, вся красная от выпитого вина и стуча плоскими ногтями по клавишам расстроенного фортепьяно, принялась петь сиплым голосом сперва
цыганские песни,
потом романс Сеймур-Шиффа «Дремлет сонная Гранада», а Ситников повязал голову шарфом и представлял замиравшего любовника при словах:
Потом Гальцин сел к фортепьянам и славно спел
цыганскую песенку. Праскухин, хотя никто не просил его, стал вторить и так хорошо, что его уж просили вторить, чему он был очень доволен.
Сначала все пили шампанское,
потом сели играть в стуколку,
потом обедали,
потом Варвара Тихоновна с гитарой в руках пела
цыганские песни, а Липачек и Порфир Порфирыч плясали вприсядку.
Актер охотно сел за пианино и запел
цыганский романс. Он, собственно, не пел его, а скорее рассказывал, не выпуская изо рта сигары, глядя в потолок, манерно раскачиваясь. Женщины вторили ему громко и фальшиво, стараясь одна поспеть раньше другой в словах.
Потом Сашка Штральман прекрасно имитировал фонограф, изображал в лицах итальянскую оперу и подражал животным. Карюков танцевал фанданго и все спрашивал новые бутылки.
Бежать отсюда, бежать подальше с этой бледной, как смерть, забитой, горячо любимой женщиной. Бежать подальше от этих извергов, в Кубань, например… А как хороша Кубань! Если верить письмам дяди Петра, то какое чудное приволье на Кубанских степях! И жизнь там шире, и лето длинней, и народ удалее… На первых порах они, Степан и Марья, в работниках будут жить, а
потом и свою земельку заведут. Там не будет с ними ни лысого Максима с
цыганскими глазами, ни ехидно и пьяно улыбающегося Семена…