Неточные совпадения
Это
было замечательно, Я положительно увлекся созерцанием, когда кардинал X. внезапно оборвал свою лекцию о вилле Орсини припадком стонущего
смеха и спокойно замолчал.
Кардинал задумался. Как и
смех, задумчивость приходила к нему внезапно и сразу делала его квадратное лицо немым, скорбно-унылым и немного наивно-торжественным. Выпятив вперед и склеив свои тонкие губы, опершись подбородком на ладонь, он неподвижно уставил на Меня свои острые запавшие глаза, и в них
была печаль. Он словно ждал окончания моей фразы и, не дождавшись, вздохнул и замигал глазами.
И старая обезьяна снова развеселилась, замигала, закривлялась, ударила себя по коленям и захлебнулась в стонущем
смехе. Я тоже засмеялся: так потешен
был этот старый шулер, раскладывающий пасьянс краплеными картами.
Мария
была спокойна, но Магнус заметно нервничал, часто потирал свои большие белые руки и осторожно прислушивался к талантливым имитациям ветра: к его разбойничьему свисту, крику и воплям,
смеху и стонам… расторопный артист ухитрялся одновременно
быть убийцей и жертвой, душить и страстно молить о помощи!
Клянусь вечным спасением, еще никогда Меня не пронизывало столько смертельных токов, еще никогда Я не
пил такого горького напитка, еще никогда не овладевал Моей душою такой неудержимый
смех!
Презрение и ненависть, тоска и любовь, гнев и
смех, горький, как полынь, — вот чем до краев
была налита поднесенная Мне чаша… нет, еще хуже, еще горче, еще смертельнее!
Будет свобода,
будут дети и их
смех,
будет простое земное счастье и любовь.
Уже без
смеха и с крайним, как мне показалось, любопытством Магнус всего меня измерял глазами, будто решая вопрос: сидит ли перед ним сплошной дурак или первейшая умница Америки. Судя по его вопросу, он
был ближе ко второму мнению...
Я еще ниже опустил голову и потупил глаза: я чувствовал, как разгорается в них лучистое пламя презрения и божественного
смеха, и этого
смеха не должен
был знать мой почтенный преемник.
Магнус ответил
смехом: голос его
был хрипл и тяжел...
— Боже мой, Боже мой! — простонал Топпи и закрыл лицо руками. Я быстро взглянул в глаза Магнусу — и надолго застыл в страшном очаровании этого взгляда. Его лицо еще смеялось, эту бледную маску еще корчило подобие веселого
смеха, но глаза
были неподвижны и тусклы. Обращенные на меня, они смотрели куда-то дальше и
были ужасны своим выражением темного и пустого бешенства: так гневаться и так грозить мог бы только череп своими пустыми орбитами.
И новый взрыв
смеха. Его преосвященство неистово бил крылышками, захлебывался, ныл, его обезьянья неприспособленная гортань едва пропускала каскады хохота. Я бешено дернул за свой проклятый рукав, оторвал его и, размахивая им, как флагом, на всех парусах пустился в открытое море лжи. Я знал, что где-то впереди
есть рифы, о которые я разобьюсь, но ураган бессилия и гнева нес меня, как щепку.
Красное лицо этого офицера, его духи, перстень и в особенности неприятный
смех были очень противны Нехлюдову, но он и нынче, как и во всё время своего путешествия, находился в том серьезном и внимательном расположении духа, в котором он не позволял себе легкомысленно и презрительно обращаться с каким бы то ни было человеком и считал необходимым с каждым человеком говорить «во-всю», как он сам с собой определял это отношение.
Неточные совпадения
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей //
Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя
смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Но куклы даже в эти годы // Татьяна в руки не брала; // Про вести города, про моды // Беседы с нею не вела. // И
были детские проказы // Ей чужды: страшные рассказы // Зимою в темноте ночей // Пленяли больше сердце ей. // Когда же няня собирала // Для Ольги на широкий луг // Всех маленьких ее подруг, // Она в горелки не играла, // Ей скучен
был и звонкий
смех, // И шум их ветреных утех.
Не
было только четвертого, который бы задумался именно над этими словами, произведшими
смех в одном и грусть в другом.
Тут генерал разразился таким
смехом, каким вряд ли когда смеялся человек: как
был, так и повалился он в кресла; голову забросил назад и чуть не захлебнулся. Весь дом встревожился. Предстал камердинер. Дочь прибежала в испуге.
Последний хотел
было подняться и выехать на дальности расстояний тех мест, в которых он бывал; но Григорий назвал ему такое место, какого ни на какой карте нельзя
было отыскать, и насчитал тридцать тысяч с лишком верст, так что Петрушка осовел, разинул рот и
был поднят на
смех тут же всею дворней.