Неточные совпадения
И в упреках его звучало искреннее негодование, смягчаемое
только вежливостью да боязнью задеть стариковское самолюбие… То,
что происходило с его отцом, хотя и
не было для него полною неожиданностью, — он всегда знал отца за фантазера, — но возмущало его, как что-то грубое, варварское, атавистическое. Кресты, кровь за кровь, Петры да Иваны — как все это нелепо!
Когда блеснул свет из окна, он показался так далек и недоступен,
что офицеру захотелось побежать к нему. Впервые он нашел изъян в своей храбрости и мелькнуло что-то вроде легкого чувства уважения к отцу, который так свободно и легко обращался с темнотой. Но и страх и уважение исчезли, как
только попал он в освещенные керосином комнаты, и было
только досадно на отца, который
не слушается голоса благоразумия и из старческого упрямства отказывается от казаков.
«Жаль
только,
что никто
не узнает вот этих моих честных и храбрых мыслей. Все другое знают, а это так и останется. Убьют, как негодяя. Очень жаль, но ничего
не поделаешь. И говорить
не стану. Зачем разжалобливать судью? Судью разжалобливать нечестно. Ему и так трудно, а тут еще перед ним будут хныкать: я честный, честный».
И долго с величайшей таинственностью они шептались, переглядывались, жмурили глаза и тянулись друг к другу, роняя пустые бутылки. В ту же ночь их арестовали, но ничего подозрительного
не нашли, а на первом же допросе выяснилось,
что оба они решительно ничего
не знают и повторяли
только какие-то слухи.
Вы думаете, они и сами
не знают,
что при восьми часах производительность будет
не меньше,
чем при одиннадцати, а
только дело в том,
что при восьми часах рабочие станут умнее хозяев и отберут у них дела.
И вы подумайте,
что во все эти тысячи лет нас
только били и угнетали, и как бы далеко ни заглянул я в прошлое моих предков, я ничего
не вижу там, кроме слез, отчаяния и дикости.
Вы думаете,
что вы
только их зад оголили, а вы их тысячелетнюю душу рабскую оголили, вы и покойников, и будущих, еще
не родившихся людей розгами хлестали.
При аресте ни оружия, ни каких-либо подозрительных предметов и бумаг у него
не нашли, и оказался он мещанином Ипатиковым, по профессии скорняком; но объяснения он давал запутанные и лживые, уверял,
что только раз прошел мимо дома, и вообще, видимо, что-то скрывал.
И за гробом шли одни
только городовые, а родственников ваших
не было, и вообще
не было никого из публики, так
что даже окна и калитки, где вас проносили, были все закрыты ставнями, как ночью.
Из честных же людей вас никто провожать
не пойдет, потому
что все возмущены вашим поступком с рабочими, а от одного человека я даже слышала,
что вас хотели исключить из клуба, но
только боятся правительства.
Панихиды же ничего
не стоят, потому
что наш архиерей, как вы сами знаете, готов отслужить панихиду и по собаке,
только бы ему хорошо заплатили за это.
Неточные совпадения
Так он писал темно и вяло // (
Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало //
Не вижу я; да
что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но
только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
— Да
что ж, барин, делать, время-то такое; кнута
не видишь, такая потьма! — Сказавши это, он так покосил бричку,
что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут
только заметил он,
что Селифан подгулял.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши,
что это бес, а
не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Все поиски, произведенные чиновниками, открыли им
только то,
что они наверное никак
не знают,
что такое Чичиков, а
что, однако же, Чичиков что-нибудь да должен быть непременно.
Они так полюбили его,
что он
не видел средств, как вырваться из города;
только и слышал он: «Ну, недельку, еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом, он был носим, как говорится, на руках.