Неточные совпадения
Из безводного и лесного села Троицкого, где
было так мало лугов, что с трудом прокармливали по корове, да по лошади на тягло, где с незапамятных времен пахали одни и те же загоны, и несмотря на превосходную почву, конечно, повыпахали и поистощили землю, — переселились они на обширные плодоносные поля и луга, никогда не тронутые
ни косой,
ни сохой человека, на быструю, свежую и здоровую воду с множеством родников и ключей, на широкий, проточный и рыбный пруд и на мельницу у самого носа, тогда
как прежде таскались они за двадцать пять верст, чтобы смолоть воз хлеба, да и то случалось несколько дней ждать очереди.
По преданию известно, что Моховые озера
были некогда глубокими лесными круглыми провалами с прозрачною, холодною,
как лед, водою и топкими берегами, что никто не смел близко подходить к ним
ни в
какое время, кроме зимы, что будто бы берега опускались и поглощали дерзкого нарушителя неприкосновенного царства водяных чертей.
Как бы то
ни было, но внезапно родившееся чувство прекратилось только с ее жизнию.
Конечно, и между тогдашними приживалками и мелкопоместными соседками
были такие, у которых очень чесался язычок и которым очень хотелось отплатить высокомерному майору за его презрительное обращение, то
есть вывести его на свежую воду; но кроме страха, который они чувствовали невольно и который вероятно не удержал бы их,
было другое препятствие для выполнения таких благих намерений: к Прасковье Ивановне не
было приступу
ни с
какими вкрадчивыми словами о Михайле Максимовиче; умная, проницательная и твердая Прасковья Ивановна сейчас замечала, несмотря на хитросплетаемые речи, что хотят ввернуть какое-нибудь словцо, невыгодное для Михайла Максимовича, она сдвигала свои темные брови и объявляла решительным голосом, что тот, кто скажет неприятное для ее мужа, никогда уже в доме ее не
будет.
Имея с собой всегда запас вина, он особенно любил
напоить допьяна всякого встречного,
какого бы звания, пола и возраста он
ни был, и больно секал того, кто осмеливался ему противиться.
— Что пролетело по душе его в эти минуты,
какая борьба совершилась у железной воли с отцовскою любовью и разумностью,
как уступил победу упорный дух?.. трудно себе представить; но когда раздался за дверью голос Мазана: «Кушанье готово», дедушка вышел спокоен, и ожидавшие его жена и дочери, каждая у своего стула, не заметили на слегка побледневшем лице его
ни малейшего гнева; напротив, он
был спокойнее, чем поутру, даже веселее, и кушал очень аппетитно.
Как бы то
ни было, пустив в ход свою грамотку, Алексей Степаныч пришел в сильное волнение, занемог и получил лихорадку.
Каково нам видеть, что уж и эта старая ведьма Алакаева помыкает тобой,
как холопом: поезжай туда, то-то привези, об этом-то справься… да приказывает еще всё делать проворнее, да еще изволит выговоры давать; а нас и в грош не ставит,
ни о чем с нами и посоветоваться не хочет…» Алексей Степаныч не находил слов для возражения и говорил только, что он сестриц своих любит и всегда
будет любить и что ему пора ехать к Софье Николавне, после чего брал шляпу и поспешно уходил.
Алексей Степаныч, страстно любящий, еще не привыкший к счастию
быть мужем обожаемой женщины,
был как-то неприятно изумлен, что Софья Николавна не восхитилась
ни рощей,
ни островом, даже мало обратила на них внимания и, усевшись в тени на берегу быстро текущей реки, поспешила заговорить с мужем об его семействе, о том,
как их встретили,
как полюбила она свекра,
как с первого взгляда заметила, что она ему понравилась, что, может
быть, и матушке свекрови также бы она понравилась, но что Арина Васильевна
как будто не смела приласкать ее, что всех добрее кажется Аксинья Степановна, но что и она чего-то опасается… «Я всё вижу и понимаю, — прибавила она, — вижу я, откуда сыр-бор горит.
Софья Николавна скоро одумалась, вновь раскаянье заговорило в ней, хотя уже не с прежнею силой; она переменила тон, с искренним чувством любви и сожаления она обратилась к мужу, ласкала его, просила прощенья, с неподдельным жаром говорила о том,
как она счастлива, видя любовь к себе в батюшке Степане Михайлыче, умоляла
быть с ней совершенно откровенным, красноречиво доказала необходимость откровенности — и мягкое сердце мужа, разнежилось, успокоилось, и высказал он ей все, чего решился
было ни под
каким видом не сказывать, не желая ссорить жену с семьей.
Чай
был сделан крепкий, точно так,
как он любил, то
есть: чайник, накрытый салфеткой,
был поставлен на самовар, чашка налита полнехонько наравне с краями, и Софья Николавна подала ее, не пролив
ни одной капли на блюдечко; ароматный напиток
был так горяч, что жег губы.
Алексей Степаныч, по доброте своего сердца и прямодушию, не мог поверить умыслу со стороны своей сестры, видел в этом одну недогадливость и обиделся выражениями Софьи Николавны, которых, сказать по правде, нельзя
было извинить
ни в
каком случае.
Как беспристрастный передаватель изустных преданий должен я сказать, что сверх того она
была слишком чувствительна к суду света, слишком подчинялась ему,
как бы
ни стояла сама выше того круга, в котором жила.
Разумеется, тайна
была открыта Алексею Степанычу, и он, несмотря на свое древнее дворянство, о котором довольно
напевала ему семья, принял мещанку-торговку
как добрую, родственницу своей жены, и во всю свою жизнь обходился с ней с ласкою и уважением; он хотел даже поцеловать грубую руку калачницы, но та сама
ни за что на это никогда не соглашалась.
Как ни любил Алексей Степаныч жену,
как ни жалко
было ему смотреть, что она беспрестанно огорчается, но слушать ежедневно, по целым часам, постоянные жалобы на свое положение, весьма обыкновенное, слушать печальные предчувствия и даже предсказания о будущих несчастных последствиях своей беременности, небывалые признаки которых Софья Николавна умела отыскивать, при помощи своих медицинских книжных сведений, с необыкновенным искусством и остроумием, слушать упреки тончайшей требовательности, к удовлетворению которой редко бывают способны мужья, конечно,
было скучновато.
И
ни в чем еще не
был виноват Алексей Степаныч: внушениям семьи он совершенно не верил, да и самый сильный авторитет в его глазах
был, конечно, отец, который своею благосклонностью к невестке возвысил ее в глазах мужа; об ее болезненном состоянии сожалел он искренне, хотя, конечно, не сильно, а на потерю красоты смотрел
как на временную потерю и заранее веселился мыслию,
как опять расцветет и похорошеет его молодая жена; он не мог
быть весел, видя, что она страдает; но не мог сочувствовать всем ее предчувствиям и страхам, думая, что это одно пустое воображение; к тонкому вниманию он
был,
как и большая часть мужчин, не способен; утешать и развлекать Софью Николавну в дурном состоянии духа
было дело поистине мудреное:
как раз не угодишь и попадешь впросак, не поправишь, а испортишь дело; к этому требовалось много искусства и ловкости, которых он не имел.
Все дивились, откуда он доставал такого цвета человеческие волосы,
каких ни у кого на голове не бывает; брови и белки маленьких карих глаз
были тоже желтоваты, небольшое же круглое лицо красно,
как уголь.
Прошло шестнадцатое, семнадцатое и восемнадцатое сентября, и
как ни любил немец Софью Николавну, но начинал очень сердиться, потому что принужден
был платить нанятому извозчику с лошадьми ежедневно по рублю меди, что казалось тогда неслыханною дороговизною и большим расходом.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы
ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько
ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы,
какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу
ни смутило, //
Как сильно
ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, //
Был так же тих ее поклон.
Чуть отрок, Ольгою плененный, // Сердечных мук еще не знав, // Он
был свидетель умиленный // Ее младенческих забав; // В тени хранительной дубравы // Он разделял ее забавы, // И детям прочили венцы // Друзья-соседи, их отцы. // В глуши, под сению смиренной, // Невинной прелести полна, // В глазах родителей, она // Цвела
как ландыш потаенный, // Не знаемый в траве глухой //
Ни мотыльками,
ни пчелой.
Кто б
ни был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче
как приятель. // Прости. Чего бы ты за мной // Здесь
ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!