Дутый медный бубенчик, величиною с крупный русский орех или несколько побольше, но круглый, звонкий и легкий, пришпиливается в хвосте, для чего надобно взять ястреба в обе руки, а другому охотнику разобрать бережно хвост на две равные половинки и, отступя на вершок от репицы, проколоть одно из средних хвостовых перьев посредине обыкновенной медной булавкой; на нее надеть за ушко бубенчик, острый конец воткнуть в другое среднее соседнее перо и вогнать булавку до самой головки; она будет так крепко держаться, что точно врастет
в перо; иногда ушко бубенчика отломится, а булавка останется навсегда.
Неточные совпадения
В это же время стреляют щук из ружей крупной дробью, потому что щуки ходят высоко и не только спинное
перо, но и часть спины видна на поверхности.
Итак, травля уток производится по маленьким речкам или ручьям и озеркам, находящимся
в высоких берегах, для того, чтоб охотник мог подойти очень близко к утке, не будучи ею примечен, и для того, чтоб лет ее продолжался не над водою; если же ястреб схватит утку и она упадет с ним
в воду, то редко найти такого жадного ястреба, который не бросил бы своей добычи, ибо все хищные птицы не любят и боятся мочить свои
перья, особенно
в крыльях, и, вымочивши как-нибудь нечаянно, сейчас распускают их как полузонтик и сидят
в укромном месте, пока не высушат совершенно.
Когда ястреба подрастут, то дается каждому, чтобы они не дрались между собою, по особому куску мяса, всегда один раз
в сутки, и если это мясо будет птичье, то непременно с
перьями и костями.
Нужно также, чтобы
в клетке постоянно стояло корытце с водой, ежедневно переменяемой;
в жары ястреба часто пьют и купаются, что способствует их здоровью, чистоте и скорой переборке
перьев. Хотя
в гнезде и на сучьях выводного дерева нечего им пить и негде купаться, но слетевшие с гнезд и старые ястреба любят и то и другое во время летнего зноя.
Охотник вытягивает ему ноги, складывает ровно крылья, выправляет хвостовые
перья и, оставя на свободе одну голову, спеленывает его
в платок, нарочно для того сшитый вдвое, с отверстием для головы, плотно обвивает краями платка и завязывает слегка снурком или тесемкой;
в таком положении носит он на ладони спеленанного гнездаря по крайней мере часа два, и непременно там, где много толпится народа; потом, развязав сзади пеленку, надевает ему на ноги нагавки с опутинками, которые привязываются обыкновенною петлею к должнику, [Нагавками, или обносцами, называются суконные или кожаные, но подшитые тоненьким суконцем онучки, шириною
в большой палец, которыми обертывают просторно,
в одну рядь, ноги ястреба; па онучках, то есть пагавках, нашиты опутинки, плетеные тесемочки волос
в тридцать, длиною четверти
в полторы; каждая опутинка нижним концом своим продевается
в петельку, пришитую к нагавке, затягивается и держится крепко и свободно на ноге.
Часов
в семь утра посадить ястреба на колодку
в безопасном месте и дать ему отдохнуть часа два, а чтобы он не скоро заснул и не крепко спал, то надобно его раза три вспрыснуть водою: ястреб не заснет до тех пор, пока не провянут
перья, которые он беспрестанно будет прочищать и перебирать своим носом.
Я пробовал кормить последних таким отличным кормом, всегда парным, какого лучше, особенно
в таком изобилье, не могла доставать мать своим ястребятам; пойманный слеток далеко не бывал так сыт, как поднимаемый на руку гнездарь, но между тем всегда слеток оказывался как-то глаже, чище
пером, складнее, резвее и жаднее гнездаря.
Тут надобно дать полную свободу ястребу; пусть он возится и управляется с добычей как ему угодно, лишь бы место было гладко; он ощиплет сам
перья с голубя и, проглотив сначала голову и шею, изорванные
в кусочки охотником, наестся до отвала, так что перестанет рвать мясо.
Притом и возни с ястребом будет много;
в каждую перепелку он так вкогтится, что не вдруг отнимешь, потому что надобно это делать бережно, отоптав кругом траву, чтоб не помять
перья у ястреба, и вот каким образом: левою рукою должно закрыть пойманную перепелку от глаз ястреба, вместе с его ногами, а правою рукою — отгибать когти, для чего нужно сначала разогнуть приемный передний коготь и потом задний, тогда разогнутся остальные сами собою.
Тогда колют их
в голову
перьями, тут же выдернутыми из крыльев, или простым железным гвоздем, или заостренной крепкой деревянной палочкой, которыми запасаются заранее.
Нору,
в которой живет лиса с лисятами, узнать нетрудно всякому сколько-нибудь опытному охотнику: лаз
в нее углажен и на его боках всегда есть волосья и пух от влезанья и вылезанья лисы; если лисята уже на возрасте, то не любят сидеть
в подземелье, а потому место кругом норы утолочено и даже видны лежки и тропинки, по которым отбегают лисята на некоторое расстояние от норы; около нее валяются кости и
перья, остающиеся от птиц и зверьков, которых приносит мать на пищу своим детям, и, наконец, самый верный признак — слышен сильный и противный запах, который всякий почувствует, наклонясь к отверстию норы.
В эту пору особенного своего состояния рыба ходит стаями и нередко поднимается так высоко, что верхние
перья бывают видны на поверхности воды; рыбак, стоя неподвижно
в камыше, по колени и даже по пояс
в воде, или на берегу, притаясь у какого-нибудь куста, сторожит свою добычу и вонзает острогу
в подплывающую близко рыбу.
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным
пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную тень.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет
перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая, за
перо взялся, // Хотел писать — но труд упорный // Ему был тошен; ничего // Не вышло из
пера его, // И не попал он
в цех задорный // Людей, о коих не сужу, // Затем, что к ним принадлежу.
Но не теперь. Хоть я сердечно // Люблю героя моего, // Хоть возвращусь к нему, конечно, // Но мне теперь не до него. // Лета к суровой прозе клонят, // Лета шалунью рифму гонят, // И я — со вздохом признаюсь — // За ней ленивей волочусь. //
Перу старинной нет охоты // Марать летучие листы; // Другие, хладные мечты, // Другие, строгие заботы // И
в шуме света и
в тиши // Тревожат сон моей души.
Не мадригалы Ленский пишет //
В альбоме Ольги молодой; // Его
перо любовью дышит, // Не хладно блещет остротой; // Что ни заметит, ни услышит // Об Ольге, он про то и пишет: // И полны истины живой // Текут элегии рекой. // Так ты, Языков вдохновенный, //
В порывах сердца своего, // Поешь бог ведает кого, // И свод элегий драгоценный // Представит некогда тебе // Всю повесть о твоей судьбе.