Неточные совпадения
Я видел много раз эти пиесы
на сцене, когда они
были уже не новость, и могу засвидетельствовать, что публика и плакала навзрыд и хлопала до неистовства: в Петербурге поменьше, в Москве побольше.
Шаховского, умел мастерски передразнить его
на сцене; но и тут произношение
было передано не совсем верно; зато весь комизм его фигуры, походка, движенье рук, все приемы и манеры и даже вся мимика лица
были переданы в совершенстве.
У него
был один прием, всегда блистательно удававшийся ему
на московской
сцене: в каком-нибудь патетическом месте своей роли бросался он
на авансцену и с неподдельным чувством, с огнем, вылетавшим прямо из души, скорым полушепотом произносил он несколько стихов или несколько строк прозы — и обыкновенно увлекал публику.
Загоскин также решился выйти
на сцену; он выбрал для этого маленькую пиеску в стихах, кажется «Говорун», в которой только одно и
есть действующее лицо, говорящее беспрестанно; она шла перед большой комедией Княжнина «Хвастун».
Когда опустился занавес, Загоскин должен
был, по пиесе, продолжать несколько времени свою болтовню, но
на сцене поднялся такой шум, крик и хохот, что зрители принялись аплодировать: Загоскин шумел и бранился, а мы все неудержимо хохотали.
Криспин — известное лицо
на французской
сцене; оно игралось и теперь играется (если играется) по традициям; так играл его и Кокошкин, но по-моему играл неудачно, именно по недостатку естественности и жизни, ибо в исполнении самих традиций должна
быть своего рода естественность и одушевление.
Пушкин решительно играл себя или, по крайней мере, — современного, ловкого плута; даже не надевал
на себя известного костюма, в котором всегда является
на сцену Криспин: одним словом, тут и тени не
было Криспина.
Я помню, что Кокошкин предлагал ему чрез меня принять участие в наших спектаклях, а именно: сыграть роль Верхолета в «Хвастуне» Княжнина, роль, которую он некогда игрывал с успехом, Ильин отвечал мне, что российскому статскому советнику, по его мнению, неприлично выходить
на сцену, но что он благодарит за приглашение и очень
будет рад посмотреть наш спектакль.
Я не
был знаком лично с Верстовским и Щепкиным, и потому сейчас послали за ними
на сцену, где репетировалась для завтрашнего вечера, новая тогда, комедия в стихах кн.
Верстовский определился директором музыки в Московский театр во время моего отсутствия, Щепкин также без меня поступил
на сцену; но мне столько об них писали, а им столько обо мне наговорили и Кокошкин, и Загоскин, и особенно Писарев, что мы заочно
были уже хорошо знакомы и потому встретились, как давнишние приятели, и даже обрадовались друг другу.
Причин к волненью
было много: сначала блистательные успехи, и особенно
на сцене, вскружили ему голову.
Он
был очень хорошо поставлен
на московской
сцене самим князем Шаховским, опытным знатоком и мастером этого дела.
Хотя я видел Щепкина
на сцене в первый раз, но по общему отзыву знал, что это артист первоклассный, и потому я заметил Писареву, что немного странно играть такую ничтожную роль такому славному актеру, как Щепкин; но Писарев с улыбкою мне сказал, что князь Шаховской всем пользуется для придачи блеска и успеха своим пиесам и что Щепкин, впрочем, очень рад
был исполнить желание и удовлетворить маленькой слабости сочинителя, великие заслуги которого русскому театру он вполне признает и уважает.
Синецкая
была очень хороша в роли Алкинои, но я заметил, что средства ее несколько слабы для такой огромной
сцены,
на которой, правду сказать, никогда не следовало давать комедий, а только большие оперы и балеты.
Шаховской знал это лучше всех; но как его пиеса
была сопровождаема великолепным спектаклем, то
есть множеством народа, певцов, певиц, танцовщиков и танцовщиц, то ее и нельзя
было давать
на сцене Малого театра.
Все думали, что я сержусь
на него за петербургскую нашу встречу, случившуюся за десять лет при постановке
на русскую
сцену «Мизантропа», — но это
было совершенно несправедливо.
Они, под руководством более светлого, истинного взгляда
на искусство, переданного им князем Шаховским, умели сделать из себя таких артистов, которые долго
были украшением петербургской
сцены и пользовались в свое время громкою славою и полным сочувствием снисходительной и благодарной петербургской публики.
Публика горячо сочувствовала и сочинителям и актерам, и в партере театра
было так же много жизни и движения, как и
на сцене.
Загоскин, с таким блестящим успехом начавший писать стихи, хотя они стоили ему неимоверных трудов, заслуживший общие единодушные похвалы за свою комедию в одном действии под названием «Урок холостым, или Наследники» [После блестящего успеха этой комедии
на сцене, когда все приятели с искренней радостью обнимали и поздравляли Загоскина с торжеством, добродушный автор, упоенный единодушным восторгом, обняв каждого так крепко, что тщедушному Писареву
были невтерпеж такие объятия, сказал ему: «Ну-ка, душенька, напиши-ка эпиграмму
на моих „Наследников“!» — «А почему же нет», — отвечал Писарев и через минуту сказал следующие четыре стиха...
Чтобы иметь о князе Шаховском полное понятие, надобно
было видеть, как он ставил
на сцену пиесу, свою или чужую — это все равно.
Он с самого начала
был уже недоволен плохим знанием роли и вялым ходом репетиции; она шла
на сцене Большого театра.
На сцене было холодно, все
были в шубах, в шляпах или шапках; Шаховской в одном фраке и с открытой головой; лицо его горело, слезы и пот катились по щекам, и пар стоял над его лысиной.
В день представленья мы все собрались у Кокошкина в ложе; петербургского гостя усадили
на почетном месте; Шаховской
был весел, но вдруг смутился, когда кто-то прочел вслух афишу: вместо Ширяева, который очень хорошо играл роль Радимова, дебютировал в ней переходивший из Петербурга
на московскую
сцену актер Максин-старший.
Ведь он прекраснейший человек!» — «Федоль Федолычь, — бормотал, дрожа от бешенства, не помнивший себя Шаховской, — я лад, что он плекласнейший, доблодетельнейший человек, пусть он
будет святой, — я лад его в святцы записать, молиться ему стану, свечку поставлю, молебен отслужу, да
на сцену-то его, лазбойника, не пускайте!..» Ну, что должен
был подумать о религиозности князя Шаховского человек, не совершенно близко его знающий?
Всего более поражала меня тишина, которая безмятежно царствовала при таком многочисленном стечении зрителей; даже
на сцене и за кулисами
было тихо или по крайней мере гораздо тише обыкновенного, несмотря
на то, что все актрисы и актеры, танцовщицы, хористы и проч.
были давно одеты и толпились
на сцене.
После какой-то скучноватой пиесы стояли мы с Писаревым
на сцене в ожидании, когда все
будет готово для начинания водевиля.
Она вышла потом за известного оперного актера г. Лаврова, стала редко являться
на сцене и довольно скоро умерла.] и Н. В. Репина, которая
была тогда украшением московской
сцены в водевилях и даже в комических операх.
В той же
сцене, где он, напав
на замок польского магната, предавая все огню, мечу и грабежу татар, вдруг увидел Марию и оцепенел от удивления, пораженный ее красотою, Мочалов, в первое представление пиесы,
был неподражаем!
Само собою разумеется, что занавесь
будет не подниматься кверху, а раздергиваться
на две стороны;
на ней я прикажу нарисовать ту самую деревеньку в перспективе, которую зрители увидят
на сцене; занавесь же в аллее
будет представлять дремучий лес.
Наконец, в третьем акте, в средине сильной
сцены, которая
была ведена прекрасно, а публикой принимаема равнодушно, Мочалов взглянул
на меня, потряс немного головой, поднял свой голос октавы
на две и пошел горячиться.
Актерами Шаховской также восхищался, и поистине эта комедия
была разыграна с таким совершенством, какого я
на московской
сцене не видывал.
Он очень усердно занимался постановкою своей пиесы, а мы и не смотрели ее репетиции, потому что все более или менее
были отвлечены болезнью Писарева; когда же увидели «Волкова», превосходно разыгранного
на сцене, то мы ахнули от изумления, признали «Волкова» одним из лучших произведений Шаховского и сознались в своей ошибке.
Чтение водевиля и рассказы о первом представлении его
на сцене, без сомнения,
были ему вредны.
— Мольер, которого давно не слыхали
на московской
сцене, оживил зрителей; мастерская же игра Щепкина и всех других лучших наших артистов, потому что пиеса
была обставлена превосходно, доставила решительный успех этой комедии.
В первый раз я слышал свои стихи, произносимые
на сцене [«Школа мужей» за несколько лет еще
была разыграна в Петербурге, без меня, и тоже с успехом, как мне писали.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц
на сцене скучной, // И, устремив
на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: «Иностранец Василий Федоров»; где нарисован
был бильярд с двумя игроками во фраках, в какие одеваются у нас
на театрах гости, входящие в последнем акте
на сцену.
Я не намекал ни разу ни о пьяном господине, ни о прежнем моем поведении, ни о Грушницком. Впечатление, произведенное
на нее неприятною
сценою, мало-помалу рассеялось; личико ее расцвело; она шутила очень мило; ее разговор
был остер, без притязания
на остроту, жив и свободен; ее замечания иногда глубоки… Я дал ей почувствовать очень запутанной фразой, что она мне давно нравится. Она наклонила головку и слегка покраснела.
— Бог меня прости, а я таки порадовалась тогда ее смерти, хоть и не знаю, кто из них один другого погубил бы: он ли ее, или она его? — заключила Пульхерия Александровна; затем осторожно, с задержками и беспрерывными взглядываниями
на Дуню, что
было той, очевидно, неприятно, принялась опять расспрашивать о вчерашней
сцене между Родей и Лужиным.
Да чтобы Порфирий поверил хоть
на одну минуту, что Миколка виновен, после того, что между ними
было тогда, после той
сцены, глаз
на глаз, до Миколки,
на которую нельзя найти правильного толкования, кроме одного?