Неточные совпадения
Он рассказал мне, что Николев любит похвалы и что мне,
как очень молодому (мне
было двадцать лет) и неизвестному литератору,
только что вступающему на это поприще (я переводил тогда «Филоктета»), необходимо высказать мое удивление к великим творениям Николева.
Если б кто-нибудь видел Мочалова
только в этих двух пиесах, он счел бы его за одного из первоклассных, великих артистов; между тем
как этот же самый актер являлся во всех трагедиях без исключения, а в драмах и комедиях с исключениями — весьма плохим актером; у него бывали одушевленные места, но по большей части одушевление приходило некстати, не к месту, одним словом: талант
был заметен, но отсутствие всякого искусства, непонимание представляемого лица убивали его талант.
Вся пансионская молодежь признавала его превосходство, и все, кто его знал, смотрели на Писарева
как на будущего славного писателя; его проза и стихи превозносились не
только товарищами и начальством пансиона, но и всеми; театр, литература
были его призваньем, страстью, жизнью.
Не могу сказать, из
каких причин,
только Антонский заботился и хлопотал о составлении публичных чтений с неутомимою ревностью; Мерзляков и Каченовский
были главными его помощниками.
Общества не
было или
было такое,
какое хорошо
только в художественном воспроизведении, а не в действительности.
Статья моя о театре и театральном искусстве, не помню
только под
каким заглавием,
была напечатана в «Вестнике Европы», туда же послал я подробный и строгий разбор «Федры», переведенной Лобановым, но, не знаю почему, Каченовский не напечатал моей критики, и я более ничего ему не посылал.
Линей,
как говорил тутошний рыбак,
было много,
только на удочку они не шли.
Это могло бы иметь свою дурную сторону; но
как здесь брали
только окуни и щуки, то это безусловное правило
было недурно.
По большей части случалось так, что Шаховской начинал читать свою пиесу, чтоб «дать тон»,
как он говорил, и потом передавал ее Кокошкину или мне; разумеется, это делалось
только в таком случае, если рукопись
была начисто переписана; но в настоящую минуту он притащил кучу листов такого маранья, что мы заранее пришли в ужас: очевидно, что читать должен он
был сам.
После игры я упросил Кокошкина и уговорил других, чтоб завтра воротиться в Москву не к вечеру,
как предполагали, а к обеду. Все приняли мое предложение без всякого затруднения, даже охотно,
как мне показалось. Я вспомнил, что у меня
было нужное дело. Итак, решились на другой день
только позавтракать в Бедрине. Писарев, сначала споривший со мною, соглашался с одним условием, чтобы завтра, часов в пять утра, я поехал с ним удить на большой лодке туда, где он удил сегодня. Я охотно согласился.
Я
был поражен,
как громом, и
только мог промолвить: «Что же это значит?» — «Враги мои, — с горячностию сказал кн.
Издатель «Московского телеграфа» сначала пробовал сблизиться со мной; я откровенно ему сказал, что «
только как цензор, я могу
быть в сношениях с г-м Полевым; что же касается до исполнения моей обязанности, то, без сомнения, он сам видит мою полную готовность к скорому и снисходительному удовлетворению его требований».
По музыке следовало повторить последние два стиха, но оглушительный шум заставил актера Сабурова — а может
быть, он сделал это и с намереньем (все артисты очень любили Писарева) — не говорить последнего стиха;
как же
только шум утих, Сабуров без музыки, громко и выразительно произнес: «И всем наскучил полевой».
Как только пить надумали, // Влас сыну-малолеточку // Вскричал: «Беги за Трифоном!» // С дьячком приходским Трифоном, // Гулякой, кумом старосты, // Пришли его сыны, // Семинаристы: Саввушка // И Гриша, парни добрые, // Крестьянам письма к сродникам // Писали; «Положение», // Как вышло, толковали им, // Косили, жали, сеяли // И пили водку в праздники // С крестьянством наравне.
― У нас идут переговоры с ее мужем о разводе. И он согласен; но тут есть затруднения относительно сына, и дело это, которое должно было кончиться давно уже, вот тянется три месяца.
Как только будет развод, она выйдет за Вронского. Как это глупо, этот старый обычай кружения, «Исаия ликуй», в который никто не верит и который мешает счастью людей! ― вставил Степан Аркадьич. ― Ну, и тогда их положение будет определенно, как мое, как твое.
Неточные совпадения
Сначала все к нему езжали; // Но так
как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь
только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.
Бывало, пушка зоревая // Лишь
только грянет с корабля, // С крутого берега сбегая, // Уж к морю отправляюсь я. // Потом за трубкой раскаленной, // Волной соленой оживленный, //
Как мусульман в своем раю, // С восточной гущей кофе
пью. // Иду гулять. Уж благосклонный // Открыт Casino; чашек звон // Там раздается; на балкон // Маркёр выходит полусонный // С метлой в руках, и у крыльца // Уже сошлися два купца.
«Онегин, я тогда моложе, // Я лучше, кажется,
была, // И я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем я нашла? //
Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам
была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, //
Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас // Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы
были правы предо мной. // Я благодарна всей душой…
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно,
как уже видел читатель,
было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно
было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно
было притронуться: они обращались в пыль.
Полицеймейстер, точно,
был чудотворец:
как только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени,
как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все
было со стороны рыбного ряда.