Неточные совпадения
Много наслушался я любопытнейших рассказов от С. Н. Глинки, который сам был действующим лицом в этом великом событии; долго, при каждом свидании, я упрашивал его рассказать еще что-нибудь, [В 1836 году С. Н. Глинка выдал книгу под названием «Записки о 1812 годе С. Г., первого ратника Московского ополчения», но в этих записках помещены далеко не
все его рассказы.] но
все имеет свой конец,
и незаметно перешли мы с ним от событий громадных к мелким
делам, житейским
и литературным.
Содержание ее состояло в следующем: один русский помещик-агроном, для лучшего устройства своего хозяйства на иностранный манер,
разделяет сельское управление на несколько частей
и каждую вверяет особому наемному управителю или директору, в числе которых находится ученый немец
и еще, кажется, один семинарист;
все директоры должны сноситься между собою письменно или словесно в конторе, не выходя из назначенной им колеи, не переступая пределов их власти.
Когда опустился занавес, он, с живостью молодого человека, прибежал к нам на сцену,
всех нас обнимал, особенно меня, тут же признаваясь, что виноват передо мной, прося приехать к нему непременно на другой
день и обещая во
всем мне покаяться.
Хорошо, что я скоро догадался не мешать старосте:
все пошло по-прежнему,
и хозяйственные
дела пошли гораздо лучше; но зато нравственное мое чувство беспрестанно оскорблялось,
и сознание в собственном «бессилии быть полезным» отравляло мою тихую, уединенную деревенскую жизнь.
Это время можно назвать одним из лучших для Московского театра: Щепкин, в полной зрелости своего таланта, работая над собою буквально
и день и ночь, с каждым
днем шел вперед
и приводил
всех нас в восхищение
и изумление своими успехами.
Круг людей, в котором я жил, был
весь против Полевого,
и я с искреннею горячностью
разделял его убеждение.
Он ничего почти не сказал нового, своего;
все было более или менее известно во
всех кругах образованных обществ, обо
всем этом говорили
и спорили московские литераторы; но Полевой первый заговорил об этом печатно,
и заговорил с тою решительною дерзостью, к которой бывает способно самонадеянное, поверхностное знание
дела и которая в то же время всегда имеет успех.
Привычка — великое
дело,
и мы
все скучали без театра.
На возвратном пути я старался растолковать Писареву, что я истинный рыбак, что охота для меня не шутка, а серьезное
дело, что я или предаюсь ей вполне, или вовсе ею не занимаюсь, что охотничьих parties de piaisir я терпеть не могу
и что завтра, когда
все собираются удить рано утром (то есть часов в восемь, а не в два, как следует), я решительно с ними не поеду под предлогом, что хочу удить с берега; выберу себе местечко под тенью дерев, для виду закину удочки, хотя знаю, что там ни одна рыбка не возьмет,
и буду сидеть, курить, наслаждаться весенним утром, свежим воздухом
и молодою пахучею зеленью недавно распустившихся деревьев.
Шаховской был известный полуночник
и хотел было немедленно начать чтение новой своей пиесы; но было уже поздно, мы
все были утомлены от наслаждения прекрасным весенним
днем и просили автора отложить чтение до завтра.
Теперь озеро спущено: в глубине лощины течет маленький ручеек, острова осели на
дно и приросли к нему, а по
всему логову прежнего бассейна, в иных местах до двенадцати аршин глубиною, населенного множеством рыбы, производится изобильный сенокос.]
После игры я упросил Кокошкина
и уговорил других, чтоб завтра воротиться в Москву не к вечеру, как предполагали, а к обеду.
Все приняли мое предложение без всякого затруднения, даже охотно, как мне показалось. Я вспомнил, что у меня было нужное
дело. Итак, решились на другой
день только позавтракать в Бедрине. Писарев, сначала споривший со мною, соглашался с одним условием, чтобы завтра, часов в пять утра, я поехал с ним удить на большой лодке туда, где он удил сегодня. Я охотно согласился.
Прежняя московская жизнь потекла своим обыкновенным порядком. Каждую неделю, в известные
дни, собиралось
все наше общество у Кокошкина, у Шаховского
и у меня; но видались мы ежедневно, даже не один раз. Загоскин
и Щепкин завидовали нашему пребыванию в Бедрине, о котором мы
все отзывались с удовольствием, а Писарев с восторгом.
Председатель наш расхохотался, взял лист бумаги
и написал, без помарки, журнал открытия нового «отдельного цензурного комитета»; мы
все трое подписали его; секретарь взял под мышку
все старые
дела и архив
и отправился с ними в квартиру председателя, а я поехал домой.
Через полчаса мы удовлетворили
всех просителей
и рукописи
разделили пополам.
На другой
день получена была бумага об увольнении председателя
и предписание министра исправлять мне его должность; третьим цензором назначен был известный писатель В. В. Измайлов. Через месяц комитет переместился в дом университетской типографии,
и я
весь погрузился в исполнение моей должности, которую очень полюбил, потому что она соответствовала моей склонности к литературе.
Всего же забавнее, что через несколько
дней Загоскин опять приехал ко мне
и сказал: «Нет, душа моя, не могу взять
и четырех стихов; это много; дай только два последние».
Когда я вышел провожать доктора в другую комнату, он сурово сказал мне: «Теперь штука поважнее; он очень простудился
и получил воспаление в печени; с этим
делом я слажу, но оно будет иметь сильное влияние на
весь его организм, а до теплой погоды еще далеко».
Кокошкин совершенно справедливо говорил: «Милый, это
все равно, что в одном со мной доме; я могу всякий
день по нескольку раз его видеть; хозяйством им заниматься будет не нужно: кушанье будет готовиться у меня,
и переносить его через улицу нетрудно; печи будет топить подряженный мною на год дровяник.
Тринадцатого января, в бенефис г-на Булахова, была дана опера в трех действиях «Белая волшебница», уже давно переведенная Писаревым, кажется, с французского. Это был труд для денег: бенефициант заплатил ему триста рублей ассигнациями;
все же другие водевили Писарева — были подарки артистам. К переводу «Белой волшебницы» переводчик был совершенно равнодушен, хотя он стоил ему большой работы: он должен был
все арии писать уже на готовую музыку
и располагать слова по нотам:
дело очень скучное.
В наш век, на
дело не похоже,
Из моды вышла простота,
И без богатства ум —
все то же,
Что без наряда красота.
У нас теперь народ затейный,
Пренебрегает простотой:
Всем мил цветок оранжерейный,
И всем наскучил полевой.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те же ль вы? другие ль
девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен
и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. //
Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много
дел, // В иные книги не глядел.
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые
дни? // Что
день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, //
Всё благо: бдения
и сна // Приходит час определенный; // Благословен
и день забот, // Благословен
и тьмы приход!
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем —
и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но
дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный
день // Давать насильственную тень.