Неточные совпадения
Я согласился и ту же минуту
написал сам
в Петербург к Гоголю горячее
письмо, объяснив, почему Щепкину неудобно ставить пиесу и почему мне это будет удобно, прибавя, что
в сущности всем будет распоряжаться Щепкин, только через меня.
Погодин должен был
написать к Гоголю
письмо следующего содержания: «Видя, что ты находишься
в нужде, на чужой стороне, я, имея свободные деньги, посылаю тебе две тысячи рублей ассигнациями.
Перед возвращением своим
в Россию он
написал к Гоголю
в Рим самое горячее
письмо, убеждая его воротиться
в Москву (Гоголь жил
в Риме уже более двух лет) и назначая ему место съезда
в Кельне, где Константин будет ждать его, чтоб ехать
в обратный путь вместе.
Очень просил, чтоб я с Верой и с ним съездил к его сестрам, и поручил мне
в каждом
письме писать к моей жене и Константину по пяти поклонов.
Я тогда же
написал об них
в письме к моей жене, что это были калибаны
в понимании искусства, и это совершенная правда.
Я мало помню таких разговоров, но заключаю о них по
письмам Константина, которые он
писал около 20 января к Вере
в Курск и к Мише
в Петербург.
Между тем Гоголь получил известие о нашем несчастье. Не помню,
писал ли я сам к нему об этом, но знаю, что он
написал ко мне утешительное
письмо, которое до меня не дошло и осталось для меня неизвестным.
Письмо было послано через Погодина; вероятно, оно заключало
в себе такого рода утешения, до которых я был большой неохотник и мог скорее рассердиться за них, чем утешиться ими. Погодин знал это очень хорошо и не отдал
письма, а впоследствии или затерял, или обманул меня, сказав, что
письма не нашел.
Он читал
в моей душе, а также
в душе Константина, что после тех
писем, какие он
писал ко мне, его настоящий поступок, делаемый без искренних объяснений, мог показаться мне весьма двусмысленным, а сам Гоголь — человеком фальшивым.
Очень довольный, что скоро нашел деньги, я сейчас отправил их
в Рим через Шевырева и
написал письмо к Гоголю.
В октябре того же года Гоголь спрашивал Н. М. Языкова
в письме к нему из Франкфурта: «Спроси Аксаковых, зачем ни один из них не
пишет ко мне?» — а самому С. Т.
писал...
До того, как прибыл ответ на это
письмо, Аксаков получил вместе с Шевыревым поручение от Гоголя насчет благотворения бедным студентам. 14 декабря 1844 г. Гоголь
писал в этой связи Шевыреву...
Из-за усилившейся болезни глаз Аксаков уже не мог сам
писать, а продиктовал ответ Гоголю; длинное
письмо лишь
в нескольких местах писано им собственноручно...
От 7 апреля. «Недавно пересылала нам Смирнова
письмо от Гоголя; он
пишет, что проведет все лето
в дороге, что ему необходимо нужно; что поедет
в Турцию,
в Иерусалим; что он теперь, несмотря на свои физические страдания, испытывает чудные минуты; что его страдания самые необходимы для его труда; и по всему видно, что труд его уже почти готов; он просит всех молиться за него».
«Я
написал и послал сильный протест к Плетневу, чтобы не выпускал
в свет новой книги Гоголя, которая состоит из отрывков
писем его к друзьям и
в которой точно есть завещание к целой России, где Гоголь просит, чтобы она не ставила над ним никакого памятника, и уведомляет, что он сжег все свои бумаги.
От 3 декабря. «Я уведомил тебя, что
писал Плетневу; вчера получил от него неудовлетворительный ответ.
Письмо к Гоголю лежало тяжелым камнем на моем сердце; наконец,
в несколько приемов я
написал его. Я довольно пострадал за то, но согласился бы вытерпеть вдесятеро более мучения, только бы оно было полезно,
в чем я сомневаюсь. Болезнь укоренилась, и лекарство будет не действительно или даже вредно; нужды нет, я исполнил свой долг как друг, как русский и как человек».
«Прочитав
в другой раз статью о лиризме наших поэтов, я впал
в такое ожесточение, что, отправляя к Гоголю
письмо Свербеева, вместо нескольких строк,
в которых хотел сказать, что не буду
писать к нему
письма об его книге до тех пор, пока не получу ответа на мое
письмо от 9 декабря,
написал целое
письмо, горячее и резкое, о чем очень жалею…
От 17 февраля: «Я желаю, чтоб ты показал или прочел ей <А. О. Смирновой> все, что я
писал о Гоголе. Я желал бы, чтоб все, мною написанное и сказанное о нем, было тогда же напечатано: ибо теперь, после его ответа на мое
письмо, я уже не стану ни говорить, ни
писать о нем. Ты не знаешь этого
письма. Я перенес его спокойно и равнодушно; но самые кроткие люди, которые его прочли, приходили
в бешенство».
Гоголь
писал С. Т. Аксакову
в ответ на
письмо от 27 января...
О том же
писал С. Т. Аксаков
в письме к сыну Ивану от 28 марта...
Письмо это было вложено Гоголем
в другое, адресованное С. П. Шевыреву, который вскоре и сообщил Гоголю, что его
письмом Аксаков остался недоволен. По этому поводу Гоголь
писал Шевыреву 2 декабря 1847 года...
14 июня. «Не помню,
писала ли я тебе, что Гоголь уже
в Малороссии и
в августе собирается
в Москву. Константин
писал ему откровенное
письмо; как-то он его примет?»
А впрочем, я, кажется, понимаю: знаете ли, что я сама раз тридцать, еще даже когда тринадцатилетнею девочкой была, думала отравиться, и всё это
написать в письме к родителям, и тоже думала, как я буду в гробу лежать, и все будут надо мною плакать, а себя обвинять, что были со мной такие жестокие…
Неточные совпадения
А он не едет; он заране //
Писать ко прадедам готов // О скорой встрече; а Татьяне // И дела нет (их пол таков); // А он упрям, отстать не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он
пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он
в письмах видел не вотще; // Но, знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. // Вот вам
письмо его точь-в-точь.
И сердцем далеко носилась // Татьяна, смотря на луну… // Вдруг мысль
в уме ее родилась… // «Поди, оставь меня одну. // Дай, няня, мне перо, бумагу // Да стол подвинь; я скоро лягу; // Прости». И вот она одна. // Всё тихо. Светит ей луна. // Облокотясь, Татьяна
пишет. // И всё Евгений на уме, // И
в необдуманном
письме // Любовь невинной девы дышит. //
Письмо готово, сложено… // Татьяна! для кого ж оно?
Он объявил, что главное дело —
в хорошем почерке, а не
в чем-либо другом, что без этого не попадешь ни
в министры, ни
в государственные советники, а Тентетников
писал тем самым
письмом, о котором говорят: «
Писала сорока лапой, а не человек».
Оказалось, что Чичиков давно уже был влюблен, и виделись они
в саду при лунном свете, что губернатор даже бы отдал за него дочку, потому что Чичиков богат, как жид, если бы причиною не была жена его, которую он бросил (откуда они узнали, что Чичиков женат, — это никому не было ведомо), и что жена, которая страдает от безнадежной любви,
написала письмо к губернатору самое трогательное, и что Чичиков, видя, что отец и мать никогда не согласятся, решился на похищение.
— Вот ваше
письмо, — начала она, положив его на стол. — Разве возможно то, что вы
пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же, что я еще до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей ни
в одном слове. Это гнусное и смешное подозрение. Я знаю историю и как и отчего она выдумалась. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещали доказать: говорите же! Но заранее знайте, что я вам не верю! Не верю!..