Неточные совпадения
Я
не только видал это на других, но и сам
ходил по нескольку месяцев с подбитою скулою, продолжая от жадности стрелять из ружья большими зарядами и всякий раз сбивая щеку.
Правда, рано утром, и то уже в исходе марта, и без лыж
ходить по насту, который иногда бывает так крепок, что скачи куда угодно хоть на тройке; подкрасться как-нибудь из-за деревьев к начинающему глухо токовать краснобровому косачу; нечаянно наткнуться и взбудить чернохвостого русака с ремнем пестрой крымской мерлушки по спине или чисто белого как снег беляка: он еще
не начал сереть, хотя уже волос лезет; на пищик [Пищиком называется маленькая дудочка из гусиного пера или кожи с липового прутика, на котором издают ртом писк, похожий на голос самки рябца] подозвать рябчика — и кусок свежей, неперемерзлой дичины может попасть к вам на стол…
Вчера
проходили вы по болоту, или по размокшему берегу пруда, или по лужам на прошлогодних ржанищах и яровищах, где насилу вытаскивали ноги из разбухшего чернозема,
проходили с хорошею собакой и ничего
не видали; но рано поутру, на другой день, находите и болота, и берега разливов, и полевые лужи, усыпанные дупелями, бекасами и гаршнепами; на лужах, в полях, бывает иногда соединение всех пород дичи — степной, болотной, водяной и даже лесной.
Ходить по таким болотам
не вязко,
не топко и
не тяжело.
Истомленный зноем охотник, распахнув насоренную поверхность воды кожаным картузом своим, может утолить жажду и прохладить раскаленную солнцем голову… беды никакой
не будет: он пойдет опять
ходить по болотам и разгорится пуще прежнего.
Наконец, есть болота зыбкие, которые народ
не совсем верно называет трясинами, ибо они
не трясутся, а зыблются, волнуются под ногами человека, ходенем
ходят, как говорит тот же народ.
С непривычки может закружиться голова и
ходить покажется страшно, хотя и
не опасно, если болота
не имеют так называемых окошек, то есть мест,
не заросших крепкими корнями трав и растений.
Во всяком случае без товарища по таким болотам
ходить не должно.
Хотя этот куличок, по своей малости и неудобству стрельбы, решительно
не обращает на себя внимания охотников, но я всегда любил гоняться за зуйками и стрелять их в лет или в бег,
ходя по высокому берегу реки, под которым они бегали, я мог, забегая вперед, появляться нечаянно и тем заставлять их взлетывать.
Добывать их очень трудно: они почти всегда держатся в таких местах, где ни охотнику
ходить, ни собаке отыскивать дичь
не возможно; собаке приходится
не только вязнуть по горло, но даже плавать.
Есть средство устраивать пруды особенным способом, захватив полую воду, текущую обыкновенно весной по какому-нибудь оврагу или долочку, в которых летом
не бывает капли воды; в это летнее время перегораживают поперек овраг или долочек — выкопав его, если надобно, поглубже — крепкою плотиною с прочно устроенным спуском, а иногда и без спуска, для стока полой воды; весною она наполнит овраг или выкопанный дол, а излишняя вода пойдет стороною, или через верх, или в поднятые затворы спуска, который запирается наглухо, когда станет
сходить водополье.
Когда корм приволен, то они до того обжираются, что
не могут
ходить: зоб перетягивает все тело; даже с трудом могут летать.
Утка сидит на гнезде, почти с него
не слезая; один раз только в сутки
сойдет она, чтобы похватать поблизости какой-нибудь пищи, и в продолжение трехнедельного сиденья чрезвычайно исхудает.
Ловко также стрелять их в лет, поднимающихся с небольших речек, по берегам которых
ходят охотники, осторожно высматривая впереди, по изгибистым коленам реки,
не плывут ли где-нибудь утки, потому что в таком случае надобно спрятаться от них за кусты или отдалиться от берега, чтоб они, увидев человека,
не поднялись слишком далеко, надобно забежать вперед и подождать пока они выплывут прямо на охотника; шумно, столбом поднимаются утки, если берега речки круты и они испуганы нечаянным появлением стрелка; легко и весело спускать их сверху вниз в разных живописных положениях.
Породы уток так разнообразны величиной и перьями, селезни некоторых пород так красивы, и осенью все они так бывают жирны, что я и
не в молодых летах очень любил
ходить за ними по реке рано утром, когда мороз сгонял утиные стаи с грязных берегов пруда, даже с мелких разливов, и заставлял их разбиваться врозь и рассаживаться по извилинам реки Бугуруслана.
Гагары почти
не могут
ходить, а могут только присесть на свои ноги и то на мели, отчего получают странную посадку, ибо сидят, запрокинувшись назад, в полустоячем положении, подняв свой острый нос кверху.
Всякий русский человек поймет, когда скажут про кого-нибудь; «Экой гоголь!..» или: «Смотри, каким гоголем выступает…», хотя гоголь никак
не выступает, потому что почти
не может
ходить.
Гоголь почти вовсе
ходить не может и поднимается с воды труднее и неохотнее еще, чем гагара.
Я
не нахаживал гоголиных гнезд, но нет никакого сомнения, что гоголь устраивает их в камышах над водою, как гагары, лысухи и, вероятно, другие породы уток-рыбалок, потому что гоголь более всех их лишен способности
ходить.
Наружною величиной лысена в перьях
не меньше средней утки, но собственно телом — немного больше чирка: цветом издали вся черная, а вблизи черновато-сизая или дымчатая; ноги хотя торчат в заду, как у нырка, но все
не так, как у гагар и гоголя; она может на них опираться больше других, настоящих уток-рыбалок, и даже может
ходить.
Впрочем, он им
не так нужен, потому что лысухи много времени проводят сидя и даже
ходя по плоским берегам пруда или озера, а
не беспрестанно плавают по воде.
Стрепетиные гнезда и выводки попадаются охотникам очень редко, молодых же стрепетят я даже
не нахаживал; вероятно оттого, что матка удаляется с детьми в даль степей, куда мне редко случалось
ходить, гнезда я находил
не так далеко от хлебных полей. предполагать, что стрепета разбиваются на пары, во-первых, потому, что никто никогда
не замечал их токов, и, во-вторых, потому, что с весны почти всегда где поднимешь одного стрепета, там найдется и другой.
Я много раз пробовал вынашивать копчиков (то же, что дрессировать собаку), и гнездарей и слетков; выносить их весьма легко: в три-четыре дня он привыкнет совершенно и будет
ходить на руку даже без вабила (кусок мяса); стоит только свистнуть да махнуть рукой, стоит копчику только завидеть охотника или заслышать его свист — он уже на руке, и если охотник
не протянет руки, то копчик сядет на его плечо ила голову — живой же птички никакой
не берет.
Три недели матка почти
не слезает с гнезда и день и ночь; только в полдни
сходит она на самое короткое время, непременно закрыв гнездо травою и перьями, чтобы яйца
не простыли.
Время любви
прошло, распухшая кожа на шее косачей опадает, брови прячутся, перья лезут… пора им в глухие, крепкие места, в лесные овраги; скоро придет время линять, то есть переменять старые перья на новые: время если
не болезни, то слабости для всякой птицы.
Долго я
не хотел верить этому, но однажды сам нашел в снежной норе мертвого, уже остывшего русака, которого
сошел по свежему малику (следу): у зайца также оказалась прокушенною жила на окровавленной шее и никакого следа к норе
не было, кроме следов ласки.
Задолго, прежде чем голубка начнет нести яйца, голубь витютин уже
не расстается с ней ни на одну минуту, очень часто ласкается, целует ее страстно и продолжительно или воркует,
ходя кругом, беспрестанно наклоняясь и выпрямляясь и раздувая перья на шее, как гриву, а хвост — как веер.
И с искренним сочувствием повторяла эти стихи публика… но время это
прошло, и я, к сожалению, должен сказать сухую правду, что повесть трогательного самоубийства
не имеет никакого основания; я держал горлинок в клетках; они выводили детей, случалось, что один из пары умирал, а оставшийся в живых очень скоро понимался с новым другом и вместе с ним завивал новое гнездо.
Хотя на весенних высыпках вальдшнепы
не так близко подпускают собаку и стойки может она делать только издали, но при всем том беспрестанно случается, что дальние вальдшнепы поднимаются, а ближайшие, плотно притаясь, сидят так крепко, что без собаки
пройдешь мимо их; выстрелишь в поднявшегося далеко, а сзади или сбоку поднимаются вальдшнепы в нескольких шагах.
Он напугал меня
не на шутку:
ходя по лесу в серый туманный день, я убил уже много зайцев и развесил их по сучьям, чтобы собрать после, вместе с другим охотником; от наступающих сумерек становилось темно; вдруг вижу я огромное подобие белого зайца, сидящего на корточках, в воздухе, как мне показалось, на аршин от земли.
Если принять рано утром вечерний малик русака, только что вставшего с логова, то в мелкую и легкую порошу за ним, без сноровки,
проходишь до полдён: русак сначала бегает, играет и греется, потом ест, потом опять резвится, жирует, снова ест и уже на заре отправляется на логово, которое у него бывает по большей части в разных местах, кроме особенных исключений; сбираясь лечь, заяц мечет петли (от двух До четырех), то есть делает круг, возвращается на свой малик, вздваивает его, встраивает и даже четверит, прыгает в сторону, снова немного походит, наконец после последней петли иногда опять встраивает малик и, сделав несколько самых больших прыжков, окончательно ложится на логово; случается иногда, что место ему
не понравится, и он выбирает другое.
Впрочем, днем заяц
ходит мало и сейчас ложится; через несколько времени, дав зайцу успокоиться, опять и уж очень скоро
сойти его; но на второй лежке он
не так крепко лежит, как на первой.
Очевидно, что по пороше в один день
не много
сойдешь и убьешь зайцев; а когда первозимье устанавливается беспутно, говоря по-охотничьи, то есть снег идет днем, а
не ночью и пороши ложатся неудобно, и если скоро сделается на снегу наст, который поднимает зайца, а
не поднимает охотника, хрустит под его ногами и далеко вспугивает русака, — тогда этой заманчивой стрельбы вовсе
не бывает.