Неточные совпадения
Сад, впрочем, был хотя довольно велик, но не красив: кое-где ягодные кусты смородины, крыжовника и барбариса, десятка два-три тощих яблонь, круглые цветники с ноготками, шафранами и астрами, и ни одного большого дерева, никакой тени; но и этот сад доставлял нам удовольствие, особенно моей сестрице, которая не знала ни гор, ни полей, ни лесов;
я же изъездил, как говорили, более пятисот верст: несмотря на мое болезненное состояние, величие красот божьего мира незаметно ложилось на детскую душу и жило без моего ведома в моем воображении;
я не мог удовольствоваться нашим бедным городским садом и беспрестанно рассказывал моей сестре, как человек бывалый, о разных чудесах,
мною виденных; она
слушала с любопытством, устремив на
меня полные напряженного внимания свои прекрасные глазки, в которых в то же время ясно выражалось: «Братец,
я ничего не понимаю».
Переправа кареты, кибитки и девяти лошадей продолжалась довольно долго, и
я успел набрать целую кучу чудесных, по моему мнению, камешков; но
я очень огорчился, когда отец не позволил
мне их взять с собою, а выбрал только десятка полтора, сказав, что все остальные дрянь;
я доказывал противное, но
меня не
послушали, и
я с большим сожалением оставил набранную
мною кучку.
Я ни о чем другом не мог ни думать, ни говорить, так что мать сердилась и сказала, что не будет
меня пускать, потому что
я от такого волнения могу захворать; но отец уверял ее, что это случилось только в первый раз и что горячность моя пройдет;
я же был уверен, что никогда не пройдет, и
слушал с замирающим сердцем, как решается моя участь.
После ржаных хлебов пошли яровые, начинающие уже поспевать. Отец мой, глядя на них, часто говорил с сожалением: «Не успеют нынче убраться с хлебом до ненастья; рожь поспела поздно, а вот уже и яровые поспевают. А какие хлеба, в жизнь мою не видывал таких!»
Я заметил, что мать моя совершенно равнодушно
слушала слова отца. Не понимая, как и почему, но и
мне было жалко, что не успеют убраться с хлебом.
Он так отвечал «слушаю-с», что
я как теперь слышу этот звук, который ясно выражал: «Нехорошо вы это делаете».
Долго находился
я в совершенном изумлении, разглядывая такие чудеса и вспоминая, что
я видел что-то подобное в детских игрушках; долго простояли мы в мельничном амбаре, где какой-то старик, дряхлый и сгорбленный, которого называли засыпкой, седой и хворый, молол всякое хлебное ухвостье для посыпки господским лошадям; он был весь белый от мучной пыли;
я начал было расспрашивать его, но, заметя, что он часто и задыхаясь кашлял, что привело
меня в жалость,
я обратился с остальными вопросами к отцу: противный Мироныч и тут беспрестанно вмешивался, хотя
мне не хотелось его
слушать.
Мироныч отвечал: «Слушаю-с; по приказанию вашему будет исполнено; а этого-то Василья Терентьева и не надо бы миловать: у него внук буян и намнясь чуть
меня за горло не сгреб».
На такие речи староста обыкновенно отвечал: «
Слушаю, будет исполнено», — хотя мой отец несколько раз повторял: «
Я, братец, тебе ничего не приказываю, а говорю только, не рассудишь ли ты сам так поступить?
Говорили много в этом роде; но дедушка как будто не
слушал их, а сам так пристально и добродушно смотрел на
меня, что робость моя стала проходить.
Дедушка
слушал меня внимательно, приветливо улыбался, наконец сказал, как-то значительно посмотря на бабушку и тетушку: «Это хорошо, что ты мать любишь.
Я поспешил рассказать с малейшими подробностями мое пребывание у дедушки, и кожаные кресла с медными шишечками также не были забыты; отец и даже мать не могли не улыбаться,
слушая мое горячее и обстоятельное описание кресел.
Дедушка с бабушкой стояли на крыльце, а тетушка шла к нам навстречу; она стала уговаривать и ласкать
меня, но
я ничего не
слушал, кричал, плакал и старался вырваться из крепких рук Евсеича.
Я пробовал им читать, но они не хотели
слушать и называли
меня дьячком.
Я стал рассеянно играть с сестрицей, рассеянно читать свои книжки и
слушать рассказы Евсеича.
В подражание тетушкиным словам и Евсеич и нянька беспрестанно повторяли: «Маменька здорова, маменька сейчас приедет, вот уж она подъезжает к околице, и мы пойдем их встречать…» Последние слова сначала производили на
меня сильное впечатление, сердце у
меня так и билось, но потом
мне было досадно их
слушать.
Я не понимал, что должен был произвесть мой рассказ над сердцем горячей матери; не понимал, что моему отцу было вдвойне прискорбно его
слушать.
Я живо помню, как он любовался на нашу дружбу с сестрицей, которая, сидя у него на коленях и
слушая мою болтовню или чтение, вдруг без всякой причины спрыгивала на пол, подбегала ко
мне, обнимала и целовала и потом возвращалась назад и опять вползала к дедушке на колени; на вопрос же его: «Что ты, козулька, вскочила?» — она отвечала: «Захотелось братца поцеловать».
Он очень любил
меня, и
я часто сиживал у него на коленях, с любопытством
слушая его громозвучные военные рассказы и с благоговением посматривая на два креста, висевшие у него на груди, особенно на золотой крестик с округленными концами и с надписью: «Очаков взят 1788 года 6 декабря».
Наконец, рассказав все до малейшей подробности
мною виденное и слышанное, излив мое негодованье в самых сильных выражениях, какие только знал из книг и разговоров, и осудив Матвея Васильича на все известные
мне казни,
я поутих и получил способность
слушать и понимать разумные речи моей матери.
Приехал отец из присутствия, и
я принялся с новым жаром описывать ему, как прошла Белая, и рассказывал ему еще долее, еще горячее, чем матери, потому что он
слушал меня как-то охотнее.
Многое в таком роде объяснял
мне отец, а
я, в свою очередь, объяснял моей милой сестрице, хотя она тут же сидела и также
слушала отца.
Хотя
я не один уже раз замечал, что мать неохотно
слушает мои горячие описания рыбной ловли, — в эту минуту
я все забыл.
Я не мог удержаться от смеха,
слушая, как моя маменька старалась подражать Мавлютке, коверкая свои слова.
Послушать тебя, так ты один на целый полк пойдешь!» Эти простые речи, сказанные без всякого умысла, казались
мне самыми язвительными укоризнами.
Не
слушайте сестрицы; ну, чего дедушку глядеть: такой страшный, одним глазом смотрит…» Каждое слово Параши охватывало мою душу новым ужасом, а последнее описание так
меня поразило, что
я с криком бросился вон из гостиной и через коридор и девичью прибежал в комнату двоюродных сестер; за
мной прибежала Параша и сестрица, но никак не могли уговорить
меня воротиться в гостиную.
Я замечал иногда, что Параша что-то шептала моей матери; иногда она
слушала ее, а всего чаще заставляла молчать и прогоняла, и вот что эта Параша, одевая
меня, один раз
мне сказала: «Да, вы тут сидите, а вас грабят».
Мать простила, но со всем тем выгнала вон из нашей комнаты свою любимую приданую женщину и не позволила ей показываться на глаза, пока ее не позовут, а
мне она строго подтвердила, чтоб
я никогда не
слушал рассказов слуг и не верил им и что это все выдумки багровской дворни: разумеется, что тогда никакое сомнение в справедливости слов матери не входило
мне в голову.
Я читал довольно долго, как вдруг голос Евсеича, который, вошедши за
мной, уже давно стоял и
слушал, перервал
меня: «Не будет ли, соколик? — сказал он.
Все это
я заметил и уже не
слушал потом никаких уверений и утешений.
Я ей говорю о том, как бы ее пристроить, выдать замуж, а она и
слушать не хочет; только и говорит: «Как угодно богу, так и будет…» А отец со вздохом отвечал: «Да, уж совсем не та матушка! видно, ей недолго жить на свете».
Я с восторгом описывал крестьянские работы и с огорчением увидел, уже не в первый раз, что мать
слушала меня очень равнодушно, а мое желание выучиться крестьянским работам назвала ребячьими бреднями.
Когда
я стал пенять сестре, что она невнимательно
слушает и не восхищается моими описаниями, Параша вдруг вмешалась и сказала: «Нечего и
слушать.
Отец уважал труды крестьян, с любовью говорил о них, и
мне было очень приятно его
слушать, а также высказывать мои собственные чувства и детские мысли.
Она умела так расспрашивать и особенно так рассказывать, что
мне было очень весело ее
слушать.
Опасаясь худших последствий,
я, хотя неохотно, повиновался и в последние дни нашего пребывания у Чичаговых еще с большим вниманием
слушал рассказы старушки Мертваго, еще с большим любопытством расспрашивал Петра Иваныча, который все на свете знал, читал, видел и сам умел делать; в дополненье к этому он был очень весел и словоохотен.
Я охотно и часто ходил бы к нему
послушать его рассказов о Москве, сопровождаемых всегда потчеваньем его дочки и жены, которую обыкновенно звали «Сергеевна»; но старик не хотел сидеть при
мне, и это обстоятельство, в соединении с потчеваньем, не нравившимся моей матери, заставило
меня редко посещать Пантелея Григорьича.
Я не подал никакого знака, что не сплю, и
слушал с усиленным вниманием.
Морозы стояли еще сильные, и
меня долго не пускали гулять, даже не пускали сбегать к Пантелею Григорьевичу и Сергеевне; но отец мой немедленно повидался с своим слепым поверенным, и
я с любопытством
слушал их разговоры.
Я так хорошо ее передразнивал, что все домашние хохотали,
слушая меня.
Забыв свою болезнь и часто возвращающиеся мучительные ее припадки, Чичагов,
слушая мое чтение, смеялся самым веселым смехом, повторяя некоторые стихи или выражения. «Ну, друг мой, — сказал он
мне потом с живым и ясным взглядом, — ты
меня так утешил, что теперь
мне не надо и приема опиума». Во время страданий, превышающих силы человеческие, он употреблял опиум в маленьких приемах.
Сидя под освежительной тенью, на берегу широко и резво текущей реки, иногда с удочкой в руке, охотно
слушала она мое чтение; приносила иногда свой «Песенник», читала сама или заставляла
меня читать, и как ни были нелепы и уродливы эти песни, принадлежавшие Сумарокову с братией, но читались и слушались они с искренним сочувствием и удовольствием.
Когда мы подъехали к лесу,
я подбежал к Матреше и, похвалив ее прекрасный голос, спросил: «Отчего она никогда не поет в девичьей?» Она наклонилась и шепнула
мне на ухо: «Матушка ваша не любит
слушать наших деревенских песен».
Она поместилась на запятках с своим кузовом, а дорогой спела нам еще несколько песен, которые
слушал я с большим удовольствием.
Отец приказал сделать
мне голубятню или огромную клетку, приставленную к задней стене конюшни, и обтянуть ее старой сетью; клетка находилась близехонько от переднего крыльца, и
я беспрестанно к ней бегал, чтоб посмотреть — довольно ли корму у моих голубей и есть ли вода в корытце, чтобы взглянуть на них и
послушать их воркованье.
Сидя в диванной и внимательно
слушая, о чем говорили, чему так громко смеялись,
я не мог понять, как не скучно было говорить о таких пустяках?
Отец мой любил всегда разговаривать с хозяевами домов, в которых мы кормили или ночевали, а
я любил
слушать их разговоры.
Вдруг Прасковья Ивановна обратилась к матери моей и сказала: «
Послушай, Софья Николавна, что
я вздумала.
Не
слушала таких речей молода купецка дочь, красавица писаная, и стала молить пуще прежнего, клясться, божиться и ротитися, что никакого на свете страшилища не испугается и что не разлюбит она своего господина милостивого, и говорит ему таковые слова: «Если ты стар человек — будь
мне дедушка, если середович — будь
мне дядюшка, если же молод ты — будь
мне названой брат, и поколь
я жива — будь
мне сердечный друг».