Неточные совпадения
С этих пор щенок по целым часам со мной не расставался; кормить его по нескольку раз в
день сделалось моей любимой забавой; его назвали Суркой, он сделался потом небольшой дворняжкой и жил у нас семнадцать лет, разумеется, уже не в комнате, а на дворе, сохраняя всегда необыкновенную привязанность ко мне и к моей матери.
Я вслушивался в беспрестанные разговоры об
этом между отцом и матерью и наконец узнал, что
дело уладилось: денег дал тот же мой книжный благодетель
С. И. Аничков, а детей, то есть нас
с сестрой, решились завезти в Багрово и оставить у бабушки
с дедушкой.
Тут я узнал, что дедушка приходил к нам перед обедом и, увидя, как в самом
деле больна моя мать, очень сожалел об ней и советовал ехать немедленно в Оренбург, хотя прежде, что было мне известно из разговоров отца
с матерью, он называл
эту поездку причудами и пустою тратою денег, потому что не верил докторам.
Уж на третий
день, совсем по другой дороге, ехал мужик из Кудрина; ехал он
с зверовой собакой, собака и причуяла что-то недалеко от дороги и начала лапами снег разгребать; мужик был охотник, остановил лошадь и подошел посмотреть, что тут такое есть; и видит, что собака выкопала нору, что оттуда пар идет; вот и принялся он разгребать, и видит, что внутри пустое место, ровно медвежья берлога, и видит, что в ней человек лежит, спит, и что кругом его все обтаяло; он знал про Арефья и догадался, что
это он.
С тех пор его зовут не Арефий, а Арева» [Замечательно, что
этот несчастный Арефий, не замерзший в продолжение трех
дней под снегом, в жестокие зимние морозы, замерз лет через двадцать пять в сентябре месяце, при самом легком морозе, последовавшем после сильного дождя!
Это были: старушка Мертваго и двое ее сыновей — Дмитрий Борисович и Степан Борисович Мертваго, Чичаговы, Княжевичи, у которых двое сыновей были почти одних лет со мною, Воецкая, которую я особенно любил за то, что ее звали так же как и мою мать, Софьей Николавной, и сестрица ее, девушка Пекарская; из военных всех чаще бывали у нас генерал Мансуров
с женою и двумя дочерьми, генерал граф Ланжерон и полковник Л. Н. Энгельгардт; полковой же адъютант Волков и другой офицер Христофович, которые были дружны
с моими дядями, бывали у нас каждый
день; доктор Авенариус — также:
это был давнишний друг нашего дома.
Энгельгардт вздумал продолжать шутку и на другой
день, видя, что я не подхожу к нему, сказал мне: «А, трусишка! ты боишься военной службы, так вот я тебя насильно возьму…»
С этих пор я уж не подходил к полковнику без особенного приказания матери, и то со слезами.
Я считал
дни и часы в ожидании
этого счастливого события и без устали говорил о Сергеевке со всеми гостями,
с отцом и матерью,
с сестрицей и
с новой нянькой ее, Парашей.
Одна из семи жен Мавлютки была тут же заочно назначена в
эту должность: она всякий
день должна была приходить к нам и приводить
с собой кобылу, чтоб, надоив нужное количество молока, заквасить его в нашей посуде, на глазах у моей матери, которая имела непреодолимое отвращение к нечистоте и неопрятности в приготовлении кумыса.
Мансуров не мог оставаться без какого-нибудь охотничьего занятия; в
этот же
день вечером он ходил
с отцом и
с мужем Параши, Федором, ловить сетью на дудки перепелов.
Без А. П. Мансурова,
этого добрейшего и любезнейшего из людей, охоты не клеились, хотя была и тоня, только
днем, а не ночью и, разумеется, не так изобильная, хотя ходили на охоту
с ружьями и удили целым обществом на озере.
С лишком год прошел после неудачной моей попытки учить грамоте милую мою сестрицу, и я снова приступил к
этому важному и еще неблагодарному для меня
делу, неуспех которого меня искренне огорчал.
Я сейчас стал проситься к маменьке, и просился так неотступно, что Евсеич ходил
с моей просьбой к отцу; отец приказал мне сказать, чтоб я и не думал об
этом, что я несколько
дней не увижу матери.
Я ничего не читал и не писал в
это время, и мать всякий
день отпускала меня
с Евсеичем удить: она уже уверилась в его усердии и осторожности.
Там можно было удить и крупную и мелкую рыбу: в стари́це, тихой и довольно глубокой, брала крупная, а
с другой стороны, где Бугуруслан бежал мелко и по чистому
дну с песочком и камешками, отлично клевали пескари; да и сидеть под тенью берез и лип, даже без удочки, на покатом зеленом берегу, было так весело, что я и теперь неравнодушно вспоминаю об
этом времени.
Опасаясь худших последствий, я, хотя неохотно, повиновался и в последние
дни нашего пребывания у Чичаговых еще
с большим вниманием слушал рассказы старушки Мертваго, еще
с большим любопытством расспрашивал Петра Иваныча, который все на свете знал, читал, видел и сам умел делать; в дополненье к
этому он был очень весел и словоохотен.
Удивление мое к
этому человеку, необыкновенному по уму и дарованьям, росло
с каждым
днем.
В самых зрелых летах, кончив
с полным торжеством какое-то «судоговоренье» против известного тоже доки по тяжебным
делам и сбив
с поля своего старого и опытного противника, Пантелей Григорьич, обедая в
этот самый
день у своего доверителя, — вдруг, сидя за столом, ослеп.
Миницкие в
этот день, вместе
с моим отцом, приходили к нам в комнаты и очень нас обласкали.
Отец ездил для
этого дела в город Лукоянов и подал там просьбу, он проездил гораздо более, чем предполагал, и я
с огорчением увидел после его возвращения, что мать ссорилась
с ним за то — и не один раз.
Кроме нескольких
дней простоя в
этих деревнях, мы ехали
с лишком восемь
дней.
В самом
деле, в сравнении
с богатым Чурасовым, похожим на город,
это были какие-то зимние юрты кочующего народа.
Отец мой
с жаром охотника занимался
этим делом и особенно любовался молодыми груздями, говоря мне: «Посмотри, Сережа, какие маленькие груздочки!
Впрочем,
это удовольствие скоро мне наскучило, а яблонный сад — еще более, и я стал
с грустью вспоминать о Багрове, где в
это время отлично клевали окуни и где охотники всякий
день травили ястребами множество перепелок.
С каждым
днем более и более надоедала мне
эта городская жизнь в деревне; даже мать скорее желала воротиться в противное ей Багрово, потому что там оставался маленький братец мой, которому пошел уже третий год.
Выздоровление мое тянулось
с неделю; но мне довольно было
этих дней, чтоб понять и почувствовать материнскую любовь во всей ее силе.
«Если б не боялась наделать вам много хлопот, — писала она, — сама бы приехала к вам по первому снегу, чтоб
разделить с вами
это грустное время.
Отца
с матерью я почти не видел, и только дружба
с милой моей сестрицей, выраставшая не по
дням, а по часам, утешала меня в
этом скучном и как-то тяжелом для нас Чурасове.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) //
С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в
день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме
эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Но наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно
это, // Хоть мы признаться не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился
день, // Лесов таинственная сень //
С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
И вновь задумчивый, унылый // Пред милой Ольгою своей, // Владимир не имеет силы // Вчерашний
день напомнить ей; // Он мыслит: «Буду ей спаситель. // Не потерплю, чтоб развратитель // Огнем и вздохов и похвал // Младое сердце искушал; // Чтоб червь презренный, ядовитый // Точил лилеи стебелек; // Чтобы двухутренний цветок // Увял еще полураскрытый». // Всё
это значило, друзья: //
С приятелем стреляюсь я.
Кто жил и мыслил, тот не может // В душе не презирать людей; // Кто чувствовал, того тревожит // Призрак невозвратимых
дней: // Тому уж нет очарований, // Того змия воспоминаний, // Того раскаянье грызет. // Всё
это часто придает // Большую прелесть разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке,
с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.
В начале моего романа // (Смотрите первую тетрадь) // Хотелось вроде мне Альбана // Бал петербургский описать; // Но, развлечен пустым мечтаньем, // Я занялся воспоминаньем // О ножках мне знакомых дам. // По вашим узеньким следам, // О ножки, полно заблуждаться! //
С изменой юности моей // Пора мне сделаться умней, // В
делах и в слоге поправляться, // И
эту пятую тетрадь // От отступлений очищать.