Неточные совпадения
Ведь ты только мешаешь ей и тревожишь ее, а пособить не можешь…» Но
с гневом встречала такие речи моя мать и отвечала, что покуда искра жизни тлеется во мне, она не перестанет делать все что может для моего спасенья, — и снова клала меня, бесчувственного, в крепительную ванну, вливала в рот рейнвейну или бульону, целые
часы растирала мне грудь и спину голыми руками, а если и это не помогало, то наполняла легкие мои своим дыханьем — и я, после глубокого вздоха, начинал дышать сильнее, как будто просыпался к жизни, получал сознание, начинал принимать пищу и говорить, и даже поправлялся на некоторое время.
С этих пор щенок по целым
часам со мной не расставался; кормить его по нескольку раз в день сделалось моей любимой забавой; его назвали Суркой, он сделался потом небольшой дворняжкой и жил у нас семнадцать лет, разумеется, уже не в комнате, а на дворе, сохраняя всегда необыкновенную привязанность ко мне и к моей матери.
Едва мы успели его обойти и осмотреть, едва успели переговорить
с сестрицей, которая
с помощью няньки рассказала мне, что дедушка долго продержал ее, очень ласкал и, наконец, послал гулять в сад, — как прибежал Евсеич и позвал нас обедать; в это время, то есть
часу в двенадцатом, мы обыкновенно завтракали, а обедали
часу в третьем; но Евсеич сказал, что дедушка всегда обедает в полдень и что он сидит уже за столом.
Вот как текла эта однообразная и невеселая жизнь: как скоро мы просыпались, что бывало всегда
часу в восьмом, нянька водила нас к дедушке и бабушке;
с нами здоровались, говорили несколько слов, а иногда почти и не говорили, потом отсылали нас в нашу комнату; около двенадцати
часов мы выходили в залу обедать; хотя от нас была дверь прямо в залу, но она была заперта на ключ и даже завешана ковром, и мы проходили через коридор, из которого тогда еще была дверь в гостиную.
Отец
с матерью приехали перед обедом
часа за два.
Я считал дни и
часы в ожидании этого счастливого события и без устали говорил о Сергеевке со всеми гостями,
с отцом и матерью,
с сестрицей и
с новой нянькой ее, Парашей.
Я думал, что мы уж никогда не поедем, как вдруг, о счастливый день! мать сказала мне, что мы едем завтра. Я чуть не сошел
с ума от радости. Милая моя сестрица разделяла ее со мной, радуясь, кажется, более моей радости. Плохо я спал ночь. Никто еще не вставал, когда я уже был готов совсем. Но вот проснулись в доме, начался шум, беготня, укладыванье, заложили лошадей, подали карету, и, наконец,
часов в десять утра мы спустились на перевоз через реку Белую. Вдобавок ко всему Сурка был
с нами.
Охота удить рыбу
час от
часу более овладевала мной; я только из боязни, чтоб мать не запретила мне сидеть
с удочкой на озере,
с насильственным прилежанием занимался чтением, письмом и двумя первыми правилами арифметики, чему учил меня отец.
Мать обыкновенно скоро утомлялась собираньем ягод и потому садилась на дроги, выезжала на дорогу и каталась по ней
час и более, а потом заезжала за нами; сначала мать каталась одна или
с отцом, но через несколько дней я стал проситься, чтоб она брала меня
с собою, и потом я уже всегда ездил прогуливаться
с нею.
«Да как же мы поедем зимой, — думал я, — ведь мы
с сестрицей маленькие, ведь мы замерзнем?» Все такие мысли крепко осадили мою голову, и я, встревоженный и огорченный до глубины души, сидел молча, предаваясь печальным картинам моего горячего воображения, которое разыгрывалось у меня
час от
часу более.
Она проспала целый
час, а мы
с отцом и сестрицей, говоря шепотом и наблюдая во всем тишину, напились чаю, даже позавтракали разогретым в печке жарким.
Мы кормили
с лишком четыре
часа и досыта наудились, даже раков наловили.
Мы
с Танюшей дни и
часы считали и глазыньки проглядели, глядя на уфимскую дорогу».
Я очень скоро пристрастился к травле ястребочком, как говорил Евсеич, и в тот счастливый день, в который получал
с утра позволенье ехать на охоту,
с живейшим нетерпеньем ожидал назначенного времени, то есть
часов двух пополудни, когда Филипп или Мазан, выспавшись после раннего обеда, явится
с бодрым и голодным ястребом на руке,
с собственной своей собакой на веревочке (потому что у обоих собаки гонялись за перепелками) и скажет: «Пора, сударь, на охоту».
Я не только любил смотреть, как резвый ястреб догоняет свою добычу, я любил все в охоте: как собака, почуяв след перепелки, начнет горячиться, мотать хвостом, фыркать, прижимая нос к самой земле; как, по мере того как она подбирается к птице, горячность ее
час от
часу увеличивается; как охотник, высоко подняв на правой руке ястреба, а левою рукою удерживая на сворке горячую собаку, подсвистывая, горячась сам, почти бежит за ней; как вдруг собака, иногда искривясь набок, загнув нос в сторону, как будто окаменеет на месте; как охотник кричит запальчиво «пиль, пиль» и, наконец, толкает собаку ногой; как, бог знает откуда, из-под самого носа
с шумом и чоканьем вырывается перепелка — и уже догоняет ее
с распущенными когтями жадный ястреб, и уже догнал, схватил, пронесся несколько сажен, и опускается
с добычею в траву или жниву, — на это, пожалуй, всякий посмотрит
с удовольствием.
Мать обедала всегда вместе
с нами, ранее целым
часом общего обеда, за которым она уже мало ела.
Сестрицу я любил
час от
часу горячее; ее дружба очень утешала меня, но я был старше, более развит и мог только сообщать ей свои мысли, а не советоваться
с ней.
На другой день поутру, напившись чаю, мы пустились в путь, и
часа через два я увидел
с горы уже милое мне Багрово.
Через
час после разгавливанья пасхою и куличом приказали подавать обед, а мне
с сестрицей позволили еще побегать по двору, потому что день был очень теплый, даже жаркий.
Тем не менее я вспоминаю
с искренним удовольствием и благодарностью об этих
часах моего детства, которые проводил я
с Петром Иванычем Чичаговым.
Меня отпускали
с Евсеичем всякий день или поутру, или вечером
часа на два.
Мы въехали на широкий четвероугольный двор, посреди которого был устроен мраморный фонтан и солнечные
часы: они были окружены широкими красивыми цветниками
с песчаными дорожками.
Обитая бархатом или штофом мебель из красного дерева
с бронзою, разные диковинные столовые
часы то в брюхе льва, то в голове человека, картины в раззолоченных рамах — все было так богато, так роскошно, что чурасовское великолепие могло назваться бедностью в сравнении
с никольским дворцом.
Отец
с матерью ни
с кем в Симбирске не виделись; выкормили только лошадей да поели стерляжьей ухи, которая показалась мне лучше, чем в Никольском, потому что той я почти не ел, да и вкуса ее не заметил: до того ли мне было!..
Часа в два мы выехали из Симбирска в Чурасово, и на другой день около полден туда приехали.
Чаю в харчевне нельзя было достать, но и тут помог нам хозяин: под горою, недалеко от нас, жил знакомый ему купец; он пошел к нему
с Евсеичем, и через
час мы уже пили чай
с калачами, который был и приятен, и весьма полезен всем нам; но ужинать никто из нас не хотел, и мы очень рано улеглись кое-как по лавкам на сухом сене.
Сначала отец не встревожился этим и говорил, что лошадям будет легче, потому что подмерзло, мы же
с сестрицей радовались, глядя на опрятную белизну полей; но снег продолжал идти
час от
часу сильнее и к вечеру выпал
с лишком в полторы четверти; езда сделалась ужасно тяжела, и мы едва тащились шагом, потому что мокрый снег прилипал к колесам и даже тормозил их.
Часа за два до обеда мы
с отцом в санках приехали к верховью пруда.
Отца
с матерью я почти не видел, и только дружба
с милой моей сестрицей, выраставшая не по дням, а по
часам, утешала меня в этом скучном и как-то тяжелом для нас Чурасове.
И когда пришел настоящий
час, стало у молодой купецкой дочери, красавицы писаной, сердце болеть и щемить, ровно стало что-нибудь подымать ее, и смотрит она то и дело на
часы отцовские, аглицкие, немецкие, — а все рано ей пускаться в дальний путь; а сестры
с ней разговаривают, о том о сем расспрашивают, позадерживают; однако сердце ее не вытерпело: простилась дочь меньшая, любимая, красавица писаная, со честным купцом, батюшкой родимыим, приняла от него благословение родительское, простилась
с сестрами старшими, любезными, со прислугою верною, челядью дворовою и, не дождавшись единой минуточки до
часа урочного, надела золот перстень на правый мизинец и очутилась во дворце белокаменном, во палатах высокиих зверя лесного, чуда морского, и, дивуючись, что он ее не встречает, закричала она громким голосом: «Где же ты мой добрый господин, мой верный друг?