Неточные совпадения
Я стал плакать и тосковать, но мать умела как-то меня разуверить и успокоить, что было и
не трудно при ее беспредельной нравственной власти
надо мною.
Я сейчас начал просить отца, чтоб больного старичка положили в постель и напоили чаем; отец улыбнулся и, обратясь к Миронычу, сказал: «Засыпка, Василий Терентьев, больно стар и хвор; кашель его забил, и ухвостная пыль ему
не годится; его бы
надо совсем отставить от старичьих работ и
не наряжать в засыпки».
Кто же будет старичьи работы исполнять?» Отец отвечал, что
не все же старики хворы, что больных
надо поберечь и успокоить, что они на свой век уже поработали.
Когда мы проезжали между хлебов по широким межам, заросшим вишенником с красноватыми ягодами и бобовником с зеленоватыми бобами, то я упросил отца остановиться и своими руками нарвал целую горсть диких вишен, мелких и жестких, как крупный горох; отец
не позволил мне их отведать, говоря, что они кислы, потому что
не поспели; бобов же дикого персика, называемого крестьянами бобовником, я нащипал себе целый карман; я хотел и ягоды положить в другой карман и отвезти маменьке, но отец сказал, что «мать на такую дрянь и смотреть
не станет, что ягоды в кармане раздавятся и перепачкают мое платье и что их
надо кинуть».
Не позволите ли, батюшка, сделать лишний сгон?» Отец отвечал, что крестьянам ведь также
надо убираться, и что отнять у них день в такую страдную пору дело нехорошее, и что лучше сделать помочь и позвать соседей.
Впоследствии я нашел, что Ик ничем
не хуже Демы; но тогда я
не в состоянии был им восхищаться: мысль, что мать отпустила меня против своего желания, что она недовольна, беспокоится обо мне, что я отпущен на короткое время, что сейчас
надо возвращаться, — совершенно закрыла мою душу от сладких впечатлений великолепной природы и уже зародившейся во мне охоты, но место, куда мы приехали, было поистине очаровательно!
Наконец мы совсем уложились и собрались в дорогу. Дедушка ласково простился с нами, перекрестил нас и даже сказал: «Жаль, что уж время позднее, а то бы еще с недельку
надо вам погостить. Невестыньке с детьми было беспокойно жить; ну, да я пристрою ей особую горницу». Все прочие прощались
не один раз; долго целовались, обнимались и плакали. Я совершенно поверил, что нас очень полюбили, и мне всех было жаль, особенно дедушку.
Погода стояла мокрая или холодная, останавливаться в поле было невозможно, а потому кормежки и ночевки в чувашских, мордовских и татарских деревнях очень нам наскучили; у татар еще было лучше, потому что у них избы были белые, то есть с трубами, а в курных избах чуваш и мордвы кормежки были нестерпимы: мы так рано выезжали с ночевок, что останавливались кормить лошадей именно в то время, когда еще топились печи;
надо было лежать на лавках, чтоб
не задохнуться от дыму, несмотря на растворенную дверь.
Надо вспомнить, что я года полтора был болен при смерти, и потому
не удивительно, что меня берегли и нежили; но милая моя сестрица даром попала на такую же диету и береженье от воздуха.
Успокоить и утешить меня сначала
не было никакой возможности; в эту минуту даже власть матери была бессильна
надо мной.
Я от радости ног под собой
не слыхал:
не шел, а бежал вприпрыжку, так что
надо было меня держать за руки.
Светильня нагорела,
надо было снять со свечи, но я
не решился и на одну минуту расстаться с рукой Параши: она должна была идти вместе со мной и переставить свечу на стол возле меня так близко, чтоб можно было снимать ее щипцами,
не вставая с места.
Тетушка, видно, сжалилась
надо мной и вызвалась перейти в гостиную с своими дочерьми, которые
не боятся покойников.
Я говорил все то, что знал из книг, еще более из собственной моей жизни, но сестрицы меня или
не понимали, или смеялись
надо мной, или утверждали, что у них тятенька и маменька совсем
не такие, как у меня.
Надо радоваться, а
не плакать.
Мне вдруг стало жалко бабушку, и я сказал: «
Надо бабушку утешать, чтоб ей
не было скучно».
«Да, Софья Николавна, — говорила она, — ты еще
не видала моего Чурасова; его
надо видеть летом, когда все деревья будут покрыты плодами и когда заиграют все мои двадцать родников.
Нас ожидала новая остановка и потеря времени:
надо было заехать в деревню Часовню, стоящую на самом берегу Волги, и выкормить лошадей, которые около суток ничего
не ели.
Но лошадям
надо было хорошенько отдохнуть и выкормиться, а потому мы пробыли еще часа два и даже пообедали; отец
не выходил за стол и ничего
не ел.
И от всего этого надобно было уехать, чтоб жить целую зиму в неприятном мне Чурасове, где
не нравились мне многие из постоянных гостей, где должно избегать встречи с тамошней противной прислугой и где все-таки
надо будет сидеть по большей части в известных наших, уже опостылевших мне, комнатах; да и с матерью придется гораздо реже быть вместе.
И возговорит отцу дочь меньшая, любимая: «
Не плачь,
не тоскуй, государь мой батюшка родимый; житье мое будет богатое, привольное: зверя лесного, чуда морского я
не испугаюся, буду служить ему верой и правдою, исполнять его волю господскую, а может, он
надо мною и сжалится.
Неточные совпадения
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее
не занимает, // Ее души
не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно.
Надо мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, // Меня стесняет сожаленье; // Простите мне: я так люблю // Татьяну милую мою!
Между тем
надо было на что-нибудь решиться и схватить преступника. Никто, однако,
не отважился броситься первый.
Мне послышалось, что он заплакал: а
надо вам сказать, что Азамат был преупрямый мальчишка, и ничем, бывало, у него слез
не выбьешь, даже когда он был и помоложе.
А
надо бы заснуть, чтоб завтра рука
не дрожала.
Когда он ушел, ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?.. и как мы встретимся?.. и потом, она ли это?.. Мои предчувствия меня никогда
не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как
надо мною. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те же звуки… Я глупо создан: ничего
не забываю, — ничего!