Неточные совпадения
Один раз, сидя
на окошке (с этой
минуты я все уже твердо помню), услышал я какой-то жалобный визг в саду; мать тоже его услышала, и когда я стал просить, чтобы послали посмотреть, кто это плачет, что, «верно, кому-нибудь больно» — мать послала девушку, и та через несколько
минут принесла в своих пригоршнях крошечного, еще слепого, щеночка, который, весь дрожа и не твердо опираясь
на свои кривые лапки, тыкаясь во все стороны головой, жалобно визжал, или скучал, как выражалась моя нянька.
И башкирец очень охотно, отвязав плот от причала, засучив свои жилистые руки, став лицом к противоположному берегу, упершись ногами, начал тянуть к себе канат обеими руками, и плот, отделяясь от берега, поплыл поперек реки; через несколько
минут мы были
на том берегу, и Евсеич, все держа меня за руку, походив по берегу, повысмотрев выгодных мест для уженья, до которого был страстный охотник, таким же порядком воротился со мною назад.
Отец мой спросил: сколько людей
на десятине? не тяжело ли им? и, получив в ответ, что «тяжеленько, да как же быть, рожь сильна, прихватим вечера…» — сказал: «Так жните с богом…» — и в одну
минуту засверкали серпы, горсти ржи замелькали над головами работников, и шум от резки жесткой соломы еще звучнее, сильнее разнесся по всему полю.
Через несколько
минут все было готово: лошадь, удочки и червяки, и мы отправились
на Ик.
Когда мать выглянула из окошка и увидала Багрово, я заметил, что глаза ее наполнились слезами и
на лице выразилась грусть; хотя и прежде, вслушиваясь в разговоры отца с матерью, я догадывался, что мать не любит Багрова и что ей неприятно туда ехать, но я оставлял эти слова без понимания и даже без внимания и только в эту
минуту понял, что есть какие-нибудь важные причины, которые огорчают мою мать.
Дождь лил как из ведра, так что
на крыльцо нельзя было выйти; подъехала карета, в окошке мелькнул образ моей матери — и с этой
минуты я ничего не помню…
Мать со вздохом отвечала, что сердце не вытерпело и что она
на ту
минуту забылась и точно поступила неосторожно.
Торопливо заглянул Евсеич в мою детскую и тревожно-радостным голосом сказал: «Белая тронулась!» Мать позволила, и в одну
минуту, тепло одетый, я уже стоял
на крыльце и жадно следил глазами, как шла между неподвижных берегов огромная полоса синего, темного, а иногда и желтого льда.
Я помню, что притворялся довольно искусно и часто пускался в длинные рассуждения с матерью, тогда как
на уме моем только и было, как бы поскорее убежать с удочкой
на мостки, когда каждая
минута промедления была для меня тяжким испытанием.
Отец остался
на всю ночь у дедушки, кончины которого ожидали каждую
минуту.
Светильня нагорела, надо было снять со свечи, но я не решился и
на одну
минуту расстаться с рукой Параши: она должна была идти вместе со мной и переставить свечу
на стол возле меня так близко, чтоб можно было снимать ее щипцами, не вставая с места.
Открыв глаза, я увидел, что матери не было в комнате, Параши также; свечка потушена, ночник догорал, и огненный язык потухающей светильни, кидаясь во все стороны
на дне горшочка с выгоревшим салом, изредка озарял мелькающим неверным светом комнату, угрожая каждую
минуту оставить меня в совершенной темноте.
В одну
минуту все встали и пошли к нему навстречу, даже толстая моя бабушка, едва держась
на ногах и кем-то поддерживаемая, поплелась к нему, все же четыре сестры повалились ему в ноги и завыли.
Несколько
минут я не мог опомниться; опомнившись, я увидел, что сижу
на коленях у Евсеича, что дождь льет как из ведра и что комната освещена не зарею, а заревом от огня.
Я с сестрицей приходил к маменьке
на одну
минуту; она, поцеловав нас, сказала, что хочет почивать, и отпустила.
Покуда происходила в доме раскладка, размещение привезенных из Уфы вещей и устройство нового порядка, я с Евсеичем ходил гулять, разумеется, с позволения матери, и мы успели осмотреть Бугуруслан, быстрый и омутистый, протекавший углом по всему саду, летнюю кухню, остров, мельницу, пруд и плотину, и
на этот раз все мне так понравилось, что в одну
минуту изгладились в моем воспоминании все неприятные впечатления, произведенные
на меня двукратным пребыванием в Багрове.
Я не мог вынести этого взгляда и отвернулся; но через несколько
минут, поглядев украдкой
на швею, увидел, что она точно так же, как и прежде, пристально
на меня смотрит; я смутился, даже испугался и, завернувшись с головой своим одеяльцем, смирно пролежал до тех пор, покуда не встала моя мать, не ушла в спальню и покуда Евсеич не пришел одеть меня.
На меня напал безотчетный страх, что каждую
минуту может случиться какое-нибудь подобное неожиданное несчастье с отцом, с матерью и со всеми нами.
Бабушка же и тетушка ко мне не очень благоволили, а сестрицу мою любили; они напевали ей в уши, что она нелюбимая дочь, что мать глядит мне в глаза и делает все, что мне угодно, что «братец — все, а она — ничего»; но все такие вредные внушения не производили никакого впечатления
на любящее сердце моей сестры, и никакое чувство зависти или негодования и
на одну
минуту никогда не омрачали светлую доброту ее прекрасной души.
Слава богу, что он сделал нам это предложение, потому что ветер, утихнув
на несколько
минут, разыгрался пуще прежнего, и пуще прежнего закипела Волга, и сами перевозчики сказали, что «оно конечно, доставить можно, да будет маленько страховито; лодка станет нырять, и, пожалуй, господа напугаются».
Эта мысль
на ту
минуту рассеяла мое печальное расположение духа, и я бросился к окошку, чтоб посмотреть
на наш широкий пруд.
Я, конечно, и прежде знал, видел
на каждом шагу, как любит меня мать; я наслышался и даже помнил, будто сквозь сон, как она ходила за мной, когда я был маленький и такой больной, что каждую
минуту ждали моей смерти; я знал, что неусыпные заботы матери спасли мне жизнь, но воспоминание и рассказы не то, что настоящее, действительно сейчас происходящее дело.
В одну
минуту вылетел русак, как стрела покатил в гору, ударился в тенета, вынес их вперед
на себе с сажень, увязил голову и лапки, запутался и завертелся в сетке.
Пишет она письмо к своему батюшке родимому и сестрицам своим любезныим: «Не плачьте обо мне, не горюйте, я живу во дворце у зверя лесного, чуда морского, как королевишна; самого его не вижу и не слышу, а пишет он ко мне
на стене беломраморной словесами огненными, и знает он все, что у меня
на мысли, и тое ж
минутою все исполняет, и не хочет он называться господином моим, а меня называет госпожою своей».
Оставайся, пока не соскучишься, а и только я скажу тебе: ты ровно через три дня и три ночи не воротишься, то не будет меня
на белом свете, и умру я тою же
минутою, по той причине, что люблю тебя больше, чем самого себя, и жить без тебя не могу».