Неточные совпадения
Один раз, сидя на окошке (с этой минуты я все уже твердо помню), услышал я какой-то жалобный визг в саду; мать тоже его услышала, и когда я стал просить, чтобы
послали посмотреть, кто это плачет, что, «верно, кому-нибудь больно» — мать
послала девушку, и та через несколько минут принесла в своих пригоршнях крошечного, еще слепого, щеночка, который, весь дрожа и не твердо опираясь на свои кривые лапки, тыкаясь во все стороны головой, жалобно визжал, или скучал,
как выражалась моя нянька.
Мать рассказывала мне потом, что я был точно
как помешанный: ничего не говорил, не понимал, что мне говорят, и не хотел
идти обедать.
Когда мы стали подплывать к другому, отлогому берегу и, по мелкому месту,
пошли на шестах к пристани, я уже совершенно опомнился, и мне стало так весело,
как никогда не бывало.
Сначала дорога
шла лесистой уремой; огромные дубы, вязы и осокори поражали меня своею громадностью, и я беспрестанно вскрикивал: «Ах,
какое дерево!
Как оно называется?» Отец удовлетворял моему любопытству; дорога была песчана, мы ехали шагом, люди
шли пешком; они срывали мне листья и ветки с разных дерев и подавали в карету, и я с большим удовольствием рассматривал и замечал их особенности.
Для меня опять готовилось новое зрелище; отложили лошадей, хотели спутать и пустить в поле, но
как степные травы погорели от солнца и завяли, то
послали в деревню за свежим сеном и овсом и за всякими съестными припасами.
Наконец, кончив повесть об умершей с голоду канарейке и не разжалобясь,
как бывало прежде, я попросил позволения закрыть книжку и стал смотреть в окно, пристально следя за синеющею в стороне далью, которая
как будто сближалась с нами и
шла пересечь нашу дорогу; дорога начала неприметно склоняться под изволок, и кучер Трофим, тряхнув вожжами, весело крикнул: «Эх вы, милые, пошевеливайтесь!
«А вон, Сережа, — сказал отец, выглянув в окно, — видишь,
как прямо к Деме
идет тоже зеленая полоса и
как в разных местах по ней торчат беловатые острые шиши?
Между тем к вечеру
пошел дождь, дорога сделалась грязна и тяжела; высунувшись из окошка, я видел,
как налипала земля к колесам и потом отваливалась от них толстыми пластами; мне это было любопытно и весело, а лошадкам нашим накладно, и они начинали приставать.
Отец мой продолжал разговаривать и расспрашивать о многом, чего я и не понимал; слышал только,
как ему отвечали, что,
слава богу, все живут помаленьку, что с хлебом не знай,
как и совладать, потому что много народу хворает.
После ржаных хлебов
пошли яровые, начинающие уже поспевать. Отец мой, глядя на них, часто говорил с сожалением: «Не успеют нынче убраться с хлебом до ненастья; рожь поспела поздно, а вот уже и яровые поспевают. А
какие хлеба, в жизнь мою не видывал таких!» Я заметил, что мать моя совершенно равнодушно слушала слова отца. Не понимая,
как и почему, но и мне было жалко, что не успеют убраться с хлебом.
Пруд наполнялся родниками и был довольно глубок; овраг перегораживала, запружая воду, широкая навозная плотина; посредине ее стояла мельничная амбарушка; в ней находился один мукомольный постав, который молол хорошо только в полую воду, впрочем, не оттого, чтобы мало было воды в пруде,
как объяснил мне отец, а оттого, что вода
шла везде сквозь плотину.
Мать почувствовала, что
послать меня было бы таким же насилием,
как и непозволенье ехать, когда я просился.
Отец все еще не возвращался, и мать хотела уже
послать за ним, но только что мы улеглись в карете,
как подошел отец к окну и тихо сказал: «Вы еще не спите?» Мать попеняла ему, что он так долго не возвращался.
В зале тетушка разливала чай, няня позвала меня туда, но я не хотел отойти ни на шаг от матери, и отец, боясь, чтобы я не расплакался, если станут принуждать меня, сам принес мне чаю и постный крендель, точно такой,
какие присылали нам в Уфу из Багрова; мы с сестрой (да и все) очень их любили, но теперь крендель не
пошел мне в горло, и, чтоб не принуждали меня есть, я спрятал его под огромный пуховик, на котором лежала мать.
Едва мы успели его обойти и осмотреть, едва успели переговорить с сестрицей, которая с помощью няньки рассказала мне, что дедушка долго продержал ее, очень ласкал и, наконец,
послал гулять в сад, —
как прибежал Евсеич и позвал нас обедать; в это время, то есть часу в двенадцатом, мы обыкновенно завтракали, а обедали часу в третьем; но Евсеич сказал, что дедушка всегда обедает в полдень и что он сидит уже за столом.
Дедушка
пошел в свою горницу, и я слышал,
как бабушка,
идя за ним, говорила: «Вот, батюшка, сам видишь.
Пошла уже пятая неделя,
как мы жили одни, и наконец такая жизнь начала сильно действовать на мой детский ум и сердце.
Я и теперь не могу понять,
какие причины заставили мою мать
послать меня один раз в народное училище вместе с Андрюшей.
Я ничего не понял сколько потому, что вовсе не знал, о чем
шло дело, столько и потому, что сидел,
как говорится, ни жив ни мертв, пораженный всем, мною виденным.
У меня начали опять брать подлещики,
как вдруг отец заметил, что от воды стал подыматься туман, закричал нам, что мне пора
идти к матери, и приказал Евсеичу отвести меня домой.
Мы
шли и оба кричали, перебивая друг друга своими рассказами, даже останавливались иногда, ставили ведро на землю и доканчивали какое-нибудь горячее воспоминание:
как тронуло наплавок,
как его утащило,
как упиралась или
как сорвалась рыба; потом снова хватались за ведро и спешили домой.
Рыбы поймали такое множество,
какого не ожидали, и потому
послали за телегой; по большей части были серебряные и золотые лещи, ярко блиставшие на лунном свете; попалось также довольно крупной плотвы, язей и окуней; щуки, жерехи и головли повыскакали, потому что были вороваты,
как утверждали рыбаки.
Какое счастие сидеть спокойно с Евсеичем на мостках, насаживать, закидывать удочки, следить за наплавками, не опасаясь, что пора
идти домой, а весело поглядывая на Сурку, который всегда или сидел, или спал на берегу, развалясь на солнце!
Приехал отец, вошел в спальню торопливо и сказал
как будто весело, что меня очень удивило: «
Слава богу, все нашел!
Я еще ни о чем не догадывался и был довольно спокоен,
как вдруг сестрица сказала мне: «
Пойдем, братец, в залу, там дедушка лежит».
Параша
пошла за моей матерью, которая,
как после я узнал, хлопотала вместе с другими около бабушки: бабушке сделалось дурно после панихиды, потому что она ужасно плакала, рвалась и билась.
Вдруг поднялся глухой шум и топот множества ног в зале, с которым вместе двигался плач и вой; все это прошло мимо нас… и вскоре я увидел, что с крыльца,
как будто на головах людей, спустился деревянный гроб; потом, когда тесная толпа раздвинулась, я разглядел, что гроб несли мой отец, двое дядей и старик Петр Федоров, которого самого вели под руки; бабушку также вели сначала, но скоро посадили в сани, а тетушки и маменька
шли пешком; многие, стоявшие на дворе, кланялись в землю.
Я плохо понимал, о чем
шло дело, и это не произвело на меня никакого впечатления; но я,
как и всегда, поспешил рассказать об этом матери.
Очень странно, что составленное мною понятие о межеванье довольно близко подходило к действительности: впоследствии я убедился в этом на опыте; даже мысль дитяти о важности и какой-то торжественности межеванья всякий раз приходила мне в голову, когда я
шел или ехал за астролябией, благоговейно несомой крестьянином, тогда
как другие тащили цепь и втыкали колья через каждые десять сажен; настоящего же дела, то есть измерения земли и съемки ее на план, разумеется, я тогда не понимал,
как и все меня окружавшие.
Мать Екатерины Борисовны, старушка Марья Михайловна Мертваго, которую и покойный дедушка,
как мне сказывали, уважал, имела
славу необыкновенно тонкой и умной женщины.
Но я также любил смотреть,
как охотник, подбежав к ястребу, став на колени и осторожно наклонясь над ним, обмяв кругом траву и оправив его распущенные крылья, начнет бережно отнимать у него перепелку;
как потом полакомит ястреба оторванной головкой и снова
пойдет за новой добычей; я любил смотреть,
как охотник кормит своего ловца,
как ястреб щиплет перья и пух, который пристает к его окровавленному носу, и
как он отряхает, чистит его об рукавицу охотника;
как ястреб сначала жадно глотает большие куски мяса и даже небольшие кости и, наконец, набивает свой зоб в целый кулак величиною.
Жизнь в Чурасове
пошла,
как заведенные часы: гости сменялись одни другими, то убывали, то прибывали.
Находя во мне живое сочувствие, они с увлеченьем предавались удовольствию рассказывать мне:
как сначала обтают горы,
как побегут с них ручьи,
как спустят пруд, разольется полая вода,
пойдет вверх по полоям рыба,
как начнут ловить ее вятелями и мордами;
как прилетит летняя птица, запоют жаворонки, проснутся сурки и начнут свистать, сидя на задних лапках по своим сурчинам;
как зазеленеют луга, оденется лес, кусты и зальются, защелкают в них соловьи…
Дворовые мальчики и девочки, несколько принаряженные, иные хоть тем, что были в белых рубашках, почище умыты и с приглаженными волосами, — все весело бегали и начали уже катать яйца,
как вдруг общее внимание привлечено было двумя какими-то пешеходами, которые, сойдя с Кудринской горы,
шли вброд по воде, прямо через затопленную урему.
Болтуненок и Васька-рыжий (
как его обыкновенно звали), распевая громко песни, то сходясь вместе, то расходясь врозь, потому что один хотел
идти налево, а другой — направо, подвигались вперед: голоса их становились явственно слышны.
Одни говорили, что беды никакой не будет, что только выкупаются, что холодная вода выгонит хмель, что везде мелко, что только около кухни в стари́це будет по горло, но что они мастера плавать; а другие утверждали, что, стоя на берегу, хорошо растабарывать, что глубоких мест много, а в стари́це и с руками уйдешь; что одежа на них намокла, что этак и трезвый не выплывет, а пьяные
пойдут как ключ ко дну.
Между тем пешеходы, попав несколько раз в воду по пояс, а иногда и глубже, в самом деле
как будто отрезвились, перестали петь и кричать и молча
шли прямо вперед.
Впрочем, мать, бабушка и тетушки знали, что пьяные люди
идут вброд по полоям, а
как я, наконец, сказал слышанные мною слова, что старый Болтуненок «пропал, утонул», то несчастное событие вполне и для них объяснилось.
Как скоро рыба послышала, что вода
пошла на убыль, она начала скатываться вниз, оставаясь иногда только в самых глубоких местах и, разумеется, попадая в расставленные снасти.
Издали за ним
шли три крестьянина за сохами; запряженные в них лошадки казались мелки и слабы, но они, не останавливаясь и без напряженного усилия, взрывали сошниками черноземную почву, рассыпая рыхлую землю направо и налево, разумеется, не новь, а мякоть,
как называлась там несколько раз паханная земля; за ними тащились три бороны с железными зубьями, запряженные такими же лошадками; ими управляли мальчики.
Изредка езжал я с отцом в поле на разные работы, видел,
как полют яровые хлеба: овсы, полбы и пшеницы; видел,
как крестьянские бабы и девки, беспрестанно нагибаясь, выдергивают сорные травы и, набрав их на левую руку целую охапку, бережно ступая, выносят на межи, бросают и снова
идут полоть.
Флигель, в котором мы остановились, был точно так же прибран к приезду управляющего,
как и прошлого года. Точно так же рыцарь грозно смотрел из-под забрала своего
шлема с картины, висевшей в той комнате, где мы спали. На другой картине так же лежали синие виноградные кисти в корзине, разрезанный красный арбуз с черными семечками на блюде и наливные яблоки на тарелке. Но я заметил перемену в себе: картины, которые мне так понравились в первый наш приезд, показались мне не так хороши.
Не переезжая на другую сторону реки, едва мы успели расположиться на песчаном берегу, отвязали удочки, достали червей и, по рассказам мальчишек, удивших около парома, хотели было
идти на какое-то диковинное место, «где рыба так и хватает, даже берут стерляди»,
как явился парадно одетый лакей от Дурасова с покорнейшею просьбою откушать у него и с извещением, что сейчас приедет за нами коляска.
Как она была хороша,
как все ей
шло к лицу!
Отчаянный крик испуганной старухи, у которой свалился платок и волосник с головы и седые косы растрепались по плечам, поднял из-за карт всех гостей, и долго общий хохот раздавался по всему дому; но мне жалко было бедной Дарьи Васильевны, хотя я думал в то же время о том,
какой бы чудесный рыцарь вышел из Карамзина, если б надеть на него латы и
шлем и дать ему в руки щит и копье.
Потихоньку я выучил лучшие его стихотворения наизусть. Дело доходило иногда до ссоры, но ненадолго: на мировой мы обыкновенно читали наизусть стихи того же князя Долгорукова, под названием «Спор». Речь
шла о достоинстве солнца и луны. Я восторженно декламировал похвалы солнцу, а Миницкая повторяла один и тот же стих, которым заканчивался почти каждый куплет: «Все так, да мне луна милей». Вот
как мы это делали...
Заметили, что с той стороны отвалила завозня, и наша проворно отчалила от пристани и
пошла на шестах вверх около берега, намереваясь взвестись
как можно выше.
Ему дали выпить стакан холодной воды, и Кальпинский увел его к себе в кабинет, где отец мой плакал навзрыд более часу,
как маленькое дитя, повторяя только иногда: «Бог судья тетушке! на ее душе этот грех!» Между тем вокруг него
шли уже горячие рассказы и даже споры между моими двоюродными тетушками, Кальпинской и Лупеневской, которая на этот раз гостила у своей сестрицы.
Вот и стал он, дожидается; да не тут-то было: зарево точно к нему навстречу
идет и
как будто около него светлее становится; думал он, думал и порешил
идти вперед.