Неточные совпадения
У нас в доме была огромная зала, из которой две двери вели в две небольшие горницы, довольно темные,
потому что окна из них выходили в длинные сени, служившие коридором; в одной из них помещался буфет, а другая была заперта; она некогда служила рабочим кабинетом покойному отцу моей матери; там были собраны все его вещи: письменный стол, кресло, шкаф с книгами
и проч.
Я принялся было за Домашний лечебник Бухана, но
и это чтение мать сочла почему-то для моих лет неудобным; впрочем, она выбирала некоторые места
и, отмечая их закладками, позволяла мне их читать;
и это было в самом деле интересное чтение,
потому что там описывались все травы, соли, коренья
и все медицинские снадобья, о которых только упоминается в лечебнике.
Я перечитывал эти описания уже гораздо в позднейшем возрасте
и всегда с удовольствием,
потому что все это изложено
и переведено на русский язык очень толково
и хорошо.
Когда отец воротился
и со смехом рассказал матери все происходившее у Аничкова, она очень встревожилась,
потому что
и не знала о моем возвращении.
Я не знаю, до какой степени это было справедливо,
потому что больная была, как все утверждали, очень мнительна,
и не знаю, притворно или искренне, но мой отец
и доктора уверяли ее, что это неправда.
Дедушку с бабушкой мне также хотелось видеть,
потому что я хотя
и видел их, но помнить не мог: в первый мой приезд в Багрово мне было восемь месяцев; но мать рассказывала, что дедушка был нам очень рад
и что он давно зовет нас к себе
и даже сердится, что мы в четыре года ни разу у него не побывали.
Нашу карету
и повозку стали грузить на паром, а нам подали большую косную лодку, на которую мы все должны были перейти по двум доскам, положенным с берега на край лодки; перевозчики в пестрых мордовских рубахах, бредя по колени в воде, повели под руки мою мать
и няньку с сестрицей; вдруг один из перевозчиков, рослый
и загорелый, схватил меня на руки
и понес прямо по воде в лодку, а отец пошел рядом по дощечке, улыбаясь
и ободряя меня,
потому что я, по своей трусости, от которой еще не освободился, очень испугался такого неожиданного путешествия.
С нами на лодке был ковер
и подушки, мы разостлали их на сухом песке, подальше от воды,
потому что мать боялась сырости,
и она прилегла на них, меня же отец повел набирать галечки.
Отец думал, что мать побоится ночной сырости; но место было необыкновенно сухо, никаких болот,
и даже лесу не находилось поблизости,
потому что начиналась уже башкирская степь; даже влажности ночного воздуха не было слышно.
Когда мы пришли, отец показал мне несколько крупных окуней
и плотиц, которых он выудил без меня: другая рыба в это время не брала,
потому что было уже поздно
и жарко, как объяснял мне Евсеич.
Я ни о чем другом не мог ни думать, ни говорить, так что мать сердилась
и сказала, что не будет меня пускать,
потому что я от такого волнения могу захворать; но отец уверял ее, что это случилось только в первый раз
и что горячность моя пройдет; я же был уверен, что никогда не пройдет,
и слушал с замирающим сердцем, как решается моя участь.
Отец мой
и сам уже говорил об этом; мы поутру проехали сорок верст да после обеда надо было проехать сорок пять — это было уже слишком много, а
потому он согласился на предложение Трофима.
Лай этот, неумолкаемо продолжавшийся
и во всю ночь, сливался тогда с резким бормотаньем визгливых чувашек, с звяканьем их медных
и серебряных подвесок
и бранью наших людей,
потому что хозяева прятались, чтоб избавиться от постояльцев.
Отец мой продолжал разговаривать
и расспрашивать о многом, чего я
и не понимал; слышал только, как ему отвечали, что, слава богу, все живут помаленьку, что с хлебом не знай, как
и совладать,
потому что много народу хворает.
Отец как-то затруднялся удовлетворить всем моим вопросам, мать помогла ему,
и мне отвечали, что в Парашине половина крестьян родовых багровских,
и что им хорошо известно, что когда-нибудь они будут опять наши; что его они знают
потому, что он езжал в Парашино с тетушкой, что любят его за то, что он им ничего худого не делал,
и что по нем любят мою мать
и меня, а
потому и знают, как нас зовут.
Но я заметил, что для больших людей так сидеть неловко
потому, что они должны были не опускать своих ног, а вытягивать
и держать их на воздухе, чтоб не задевать за землю; я же сидел на роспусках почти с ногами,
и трава задевала только мои башмаки.
Когда мы проезжали между хлебов по широким межам, заросшим вишенником с красноватыми ягодами
и бобовником с зеленоватыми бобами, то я упросил отца остановиться
и своими руками нарвал целую горсть диких вишен, мелких
и жестких, как крупный горох; отец не позволил мне их отведать, говоря, что они кислы,
потому что не поспели; бобов же дикого персика, называемого крестьянами бобовником, я нащипал себе целый карман; я хотел
и ягоды положить в другой карман
и отвезти маменьке, но отец сказал, что «мать на такую дрянь
и смотреть не станет, что ягоды в кармане раздавятся
и перепачкают мое платье
и что их надо кинуть».
Проснувшись довольно поздно,
потому что никто меня не будил, я увидел около себя большие суеты, хлопоты
и сборы.
Накануне вечером, когда я уже спал, отец мой виделся с теми стариками, которых он приказал прислать к себе; видно, они ничего особенно дурного об Мироныче не сказали,
потому что отец был с ним ласковее вчерашнего
и даже похвалил его за усердие.
Объяснения
и толкования показались мне неудовлетворительными, вероятно
потому, что со мной говорили, как с ребенком, не замечая того, что мои вопросы были гораздо старше моего возраста.
Отец с матерью старались растолковать мне, что совершенно добрых людей мало на свете, что парашинские старики, которых отец мой знает давно, люди честные
и правдивые, сказали ему, что Мироныч начальник умный
и распорядительный, заботливый о господском
и о крестьянском деле; они говорили, что, конечно, он потакает
и потворствует своей родне
и богатым мужикам, которые находятся в милости у главного управителя, Михайлы Максимыча, но что как же быть? свой своему поневоле друг,
и что нельзя не уважить Михайле Максимычу; что Мироныч хотя гуляет, но на работах всегда бывает в трезвом виде
и не дерется без толку; что он не поживился ни одной копейкой, ни господской, ни крестьянской, а наживает большие деньги от дегтя
и кожевенных заводов,
потому что он в части у хозяев, то есть у богатых парашинских мужиков, промышляющих в башкирских лесах сидкою дегтя
и покупкою у башкирцев кож разного мелкого
и крупного скота; что хотя хозяевам маленько
и обидно, ну, да они богаты
и получают большие барыши.
Спускаясь с пологого ската, ведущего к реке Ик, надобно было проезжать мимо чувашско-мордовской
и частью татарской деревни, называющейся Ик-Кармала,
потому что она раскинулась по пригоркам речки Кармалки, впадающей в Ик, в полуторе версте от деревни.
Богатый чувашенин охотно пустил нас на ночлег,
потому что мы не требовали себе избы,
и мы спокойно въехали на огромный, еще зеленый двор
и поставили карету, по желанию матери, на самом верху холма или пригорка.
Мать улыбалась
и хвалила догадливость чувашенина, особенно выгодную
потому, что речка была довольно далеко.
Мы торопились, чтоб приехать поранее,
потому что в Коровине, где все знали
и моего дедушку,
и отца, мы услыхали, что дедушка нездоров.
Я все это очень хорошо рассмотрел,
потому что гора была крута, карету надобно было подтормозить,
и отец пошел со мною пешком.
Такое приказание, вместе с недостаточно ласковым приемом, так нас смутило, что мы оробели
и молча сидели на стуле совершенно одни,
потому что нянька Агафья ушла в коридор, где окружили ее горничные девки
и дворовые бабы.
Мать отвечала очень почтительно, что напрасно матушка
и сестрица беспокоятся о нашем кушанье
и что одного куриного супа будет всегда для нас достаточно; что она
потому не дает мне молока, что была напугана моей долговременной болезнью, а что возле меня
и сестра привыкла пить постный чай.
Оставшись одни в новом своем гнезде, мы с сестрицей принялись болтать; я сказал одни
потому, что нянька опять ушла
и, стоя за дверьми, опять принялась с кем-то шептаться.
Видно, много страдания
и страха выражалось на моем лице,
потому что тетушка, остановившись в лакейской, приласкала меня
и сказала: «Не бойся, Сережа!
Она отвечала, что дедушка теперь нездоров, что ему не до нас — а
потому он
и неласков.
Я сейчас попросился гулять в сад вместе с сестрой; мать позволила, приказав не подходить к реке, чего именно я желал,
потому что отец часто разговаривал со мной о своем любезном Бугуруслане
и мне хотелось посмотреть на него поближе.
Тут я узнал, что дедушка приходил к нам перед обедом
и, увидя, как в самом деле больна моя мать, очень сожалел об ней
и советовал ехать немедленно в Оренбург, хотя прежде, что было мне известно из разговоров отца с матерью, он называл эту поездку причудами
и пустою тратою денег,
потому что не верил докторам.
Скоро я заметил, что стали решительно сбираться в Оренбург
и что сам дедушка торопил отъездом,
потому что путь был не близкий.
И с лишком месяц прожили мы с сестрицей без отца
и матери, в негостеприимном тогда для нас Багрове, большую часть времени заключенные в своей комнате,
потому что скоро наступила сырая погода
и гулянье наше по саду прекратилось.
Я очень это видел, но не завидовал милой сестрице, во-первых,
потому, что очень любил ее,
и, во-вторых,
потому, что у меня не было расположенья к дедушке
и я чувствовал всегда невольный страх в его присутствии.
Всякий день я принимался учить читать маленькую сестрицу,
и совершенно без пользы,
потому что во все время пребывания нашего в Багрове она не выучила даже азбуки.
Ее муж бывал иногда как-то странен
и даже страшен: шумел, бранился, пел песни
и, должно быть, говорил очень дурные слова,
потому что обе тетушки зажимали ему рот руками
и пугали, что дедушка идет, чего он очень боялся
и тотчас уходил от нас.
Рассказ об Арефье очень меня занял,
и через несколько дней Евсеич мне показал его,
потому что он приходил к дедушке чего-то просить.
Я не видел или, лучше сказать, не помнил, что видел отца, а
потому, обрадовавшись, прямо бросился к нему на шею
и начал его обнимать
и целовать.
Впрочем, если б я
и понимал, я бы все рассказал настоящую правду,
потому что был приучен матерью к совершенной искренности.
Когда я кончил, она выслала нас с сестрой в залу, приказав няньке, чтобы мы никуда не ходили
и сидели тихо,
потому что хочет отдохнуть; но я скоро догадался, что мы высланы для того, чтобы мать с отцом могли поговорить без нас.
Все это меня успокоило
и обрадовало, особенно
потому, что другие говорили, да я
и сам видел, что маменька стала здоровее
и крепче.
Погода стояла мокрая или холодная, останавливаться в поле было невозможно, а
потому кормежки
и ночевки в чувашских, мордовских
и татарских деревнях очень нам наскучили; у татар еще было лучше,
потому что у них избы были белые, то есть с трубами, а в курных избах чуваш
и мордвы кормежки были нестерпимы: мы так рано выезжали с ночевок, что останавливались кормить лошадей именно в то время, когда еще топились печи; надо было лежать на лавках, чтоб не задохнуться от дыму, несмотря на растворенную дверь.
Дети Княжевичей были молодцы,
потому что отец
и мать воспитывали их без всякой неги; они не знали простуды
и ели все, что им вздумается, а я, напротив, кроме ежедневных диетных кушаний, не смел ничего съесть без позволения матери; в сырую же погоду меня не выпускали из комнаты.
Дядя, как скоро садился сам за свою картину, усаживал
и меня рисовать на другом столе; но учение сначала не имело никакого успеха,
потому что я беспрестанно вскакивал, чтоб посмотреть, как рисует дядя; а когда он запретил мне сходить с места, то я таращил свои глаза на него или влезал на стул, надеясь хоть что-нибудь увидеть.
Я должен был все сочинять
и выдумывать,
потому что не имел ни малейшего понятия о настоящем деле.
Чувство собственности, исключительной принадлежности чего бы то ни было, хотя не вполне, но очень понимается дитятей
и составляет для него особенное удовольствие (по крайней мере, так было со мной), а
потому и я, будучи вовсе не скупым мальчиком, очень дорожил тем, что Сергеевка — моя; без этого притяжательного местоимения я никогда не называл ее.
Мать держала ее у себя в девичьей, одевала
и кормила так, из сожаленья; но теперь, приставив свою горничную ходить за сестрицей, она попробовала взять к себе княжну
и сначала была ею довольна; но впоследствии не было никакой возможности ужиться с калмычкой: лукавая азиатская природа, льстивая
и злая, скучливая
и непостоянная, скоро до того надоела матери, что она отослала горбушку опять в девичью
и запретила нам говорить с нею,
потому что точно разговоры с нею могли быть вредны для детей.
Сначала Волков приставал, чтоб я подарил ему Сергеевку, потом принимался торговать ее у моего отца; разумеется, я сердился
и говорил разные глупости; наконец, повторили прежнее средство, еще с большим успехом: вместо указа о солдатстве сочинили
и написали свадебный договор, или рядную, в которой было сказано, что мой отец
и мать, с моего согласия,
потому что Сергеевка считалась моей собственностью, отдают ее в приданое за моей сестрицей в вечное владение П. Н. Волкову.