Неточные совпадения
В жаркое летнее утро, это было в исходе июля, разбудили нас с сестрой ранее обыкновенного: напоили чаем за маленьким нашим столиком; подали карету
к крыльцу, и, помолившись богу, мы все
пошли садиться.
Когда мы стали подплывать
к другому, отлогому берегу и, по мелкому месту,
пошли на шестах
к пристани, я уже совершенно опомнился, и мне стало так весело, как никогда не бывало.
«А вон, Сережа, — сказал отец, выглянув в окно, — видишь, как прямо
к Деме
идет тоже зеленая полоса и как в разных местах по ней торчат беловатые острые шиши?
Между тем
к вечеру
пошел дождь, дорога сделалась грязна и тяжела; высунувшись из окошка, я видел, как налипала земля
к колесам и потом отваливалась от них толстыми пластами; мне это было любопытно и весело, а лошадкам нашим накладно, и они начинали приставать.
Я многого не понимал, многое забыл, и у меня остались в памяти только отцовы слова: «Не вмешивайся не в свое дело, ты все дело испортишь, ты все семейство погубишь, теперь Мироныч не тронет их, он все-таки будет опасаться, чтоб я не написал
к тетушке, а если
пойдет дело на то, чтоб Мироныча прочь, то Михайлушка его не выдаст.
Мать хотела опять меня отправить удить
к отцу, но я стал горячо просить не
посылать меня, потому что желание остаться было вполне искренне.
Отец все еще не возвращался, и мать хотела уже
послать за ним, но только что мы улеглись в карете, как подошел отец
к окну и тихо сказал: «Вы еще не спите?» Мать попеняла ему, что он так долго не возвращался.
В подражание тетушкиным словам и Евсеич и нянька беспрестанно повторяли: «Маменька здорова, маменька сейчас приедет, вот уж она подъезжает
к околице, и мы
пойдем их встречать…» Последние слова сначала производили на меня сильное впечатление, сердце у меня так и билось, но потом мне было досадно их слушать.
Разумеется, русские звали ее, и озеро, и вновь поселенную русскую деревушку Сергеевку просто Кишки — и
к озеру очень
шло это названье, вполне обозначавшее его длинное, искривленное протяжение.
У меня начали опять брать подлещики, как вдруг отец заметил, что от воды стал подыматься туман, закричал нам, что мне пора
идти к матери, и приказал Евсеичу отвести меня домой.
Очень не хотелось мне
идти, но я уже столько натешился рыбною ловлею, что не смел попросить позволенья остаться и, помогая Евсеичу обеими руками нести ведро, полное воды и рыбы, хотя в помощи моей никакой надобности не было и я скорее мешал ему, — весело
пошел к ожидавшей меня матери.
Он жил если не в деревне Киишки, то где-нибудь очень близко, потому что отец
посылал его звать
к себе, и посланный воротился очень скоро с ответом, что Мавлютка сейчас будет.
Мансуров и мой отец горячились больше всех; отец мой только распоряжался и беспрестанно кричал: «Выравнивай клячи! нижние подборы веди плотнее! смотри, чтоб мотня
шла посередке!» Мансуров же не довольствовался одними словами: он влез по колени в воду и, ухватя руками нижние подборы невода, тащил их, притискивая их
к мелкому дну, для чего должен был, согнувшись в дугу, пятиться назад; он представлял таким образом пресмешную фигуру; жена его, родная сестра Ивана Николаича Булгакова, и жена самого Булгакова, несмотря на свое рыбачье увлеченье, принялись громко хохотать.
Я пристал
к отцу и Федору с неотступными просьбами, и желание мое исполнили, но опыт доказал, что я вовсе не умею манить: на мои звуки не только перепела не
шли под сеть, но даже не откликались.
Тетушка взялась хлопотать обо мне с сестрицей, а отец с матерью
пошли к дедушке, который был при смерти, но в совершенной памяти и нетерпеливо желал увидеть сына, невестку и внучат.
Мать беспрестанно уходила
к больному и позволила нам
идти в горницу
к двоюродным сестрам.
Добрый мой отец, обливаясь слезами, всех поднимал и обнимал, а своей матери, идущей
к нему навстречу, сам поклонился в ноги и потом, целуя ее руки, уверял, что никогда из ее воли не выйдет и что все будет
идти по-прежнему.
Когда все было готово и все
пошли прощаться с покойником, то в зале поднялся вой, громко раздававшийся по всему дому; я чувствовал сильное волнение, но уже не от страха, а от темного понимания важности события, жалости
к бедному дедушке и грусти, что я никогда его не увижу.
Очень странно, что составленное мною понятие о межеванье довольно близко подходило
к действительности: впоследствии я убедился в этом на опыте; даже мысль дитяти о важности и какой-то торжественности межеванья всякий раз приходила мне в голову, когда я
шел или ехал за астролябией, благоговейно несомой крестьянином, тогда как другие тащили цепь и втыкали колья через каждые десять сажен; настоящего же дела, то есть измерения земли и съемки ее на план, разумеется, я тогда не понимал, как и все меня окружавшие.
Но я также любил смотреть, как охотник, подбежав
к ястребу, став на колени и осторожно наклонясь над ним, обмяв кругом траву и оправив его распущенные крылья, начнет бережно отнимать у него перепелку; как потом полакомит ястреба оторванной головкой и снова
пойдет за новой добычей; я любил смотреть, как охотник кормит своего ловца, как ястреб щиплет перья и пух, который пристает
к его окровавленному носу, и как он отряхает, чистит его об рукавицу охотника; как ястреб сначала жадно глотает большие куски мяса и даже небольшие кости и, наконец, набивает свой зоб в целый кулак величиною.
Подошедший
к нам десятник сказал: «Последний проход
идут, батюшка Алексей Степаныч.
Пантюшка скоро сделался Пантелеем и выказал такие необыкновенные способности, что Куролесов, выпросив согласие у дедушки,
послал Пантелея в Москву для полного образованья
к одному своему приятелю, обер-секретарю, великому законоведцу и знаменитому взяточнику.
Вскоре после чаю, который привелось нам пить немедленно после обеда, пришла
к нам маменька и сказала, что более
к гостям не
пойдет и что Прасковья Ивановна сама ее отпустила, заметив по лицу, что она устала.
Тетушки сами
пошли узнать подробности этого несчастия и прислать
к нам кого-нибудь.
Бугуруслан был хотя не широк, но очень быстр, глубок и омутист; вода еще была жирна, по выражению мельников, и пруд
к вечеру стал наполняться, а в ночь уже
пошла вода в кауз; на другой день поутру замолола мельница, и наш Бугуруслан сделался опять прежнею глубокою, многоводной рекой.
Мы
пошли назад,
к тому месту, где оставили лошадей, а Евсеич принялся громко кричать: «Пора домой!
Флигель, в котором мы остановились, был точно так же прибран
к приезду управляющего, как и прошлого года. Точно так же рыцарь грозно смотрел из-под забрала своего
шлема с картины, висевшей в той комнате, где мы спали. На другой картине так же лежали синие виноградные кисти в корзине, разрезанный красный арбуз с черными семечками на блюде и наливные яблоки на тарелке. Но я заметил перемену в себе: картины, которые мне так понравились в первый наш приезд, показались мне не так хороши.
Как она была хороша, как все ей
шло к лицу!
Наконец и наша завозня с каретой и лошадьми, которую, точно, несколько снесло, причалила
к пристани; экипажи выгрузили и стали запрягать лошадей; отец расплатился за перевоз, и мы
пошли пешком на гору.
Вскоре все встали, начали одеваться и потом
пошли к обедне.
Я
к вам
посылаю нарочного, моего Николая.
Мать
пошла укладываться, и
к обеду было все уложено.
Сначала отец не встревожился этим и говорил, что лошадям будет легче, потому что подмерзло, мы же с сестрицей радовались, глядя на опрятную белизну полей; но снег продолжал
идти час от часу сильнее и
к вечеру выпал с лишком в полторы четверти; езда сделалась ужасно тяжела, и мы едва тащились шагом, потому что мокрый снег прилипал
к колесам и даже тормозил их.
К вечеру
пошел дождь, снег почти растаял, и хотя дорога стала еще грязнее, но все лошадям было легче.
Ему дали выпить стакан холодной воды, и Кальпинский увел его
к себе в кабинет, где отец мой плакал навзрыд более часу, как маленькое дитя, повторяя только иногда: «Бог судья тетушке! на ее душе этот грех!» Между тем вокруг него
шли уже горячие рассказы и даже споры между моими двоюродными тетушками, Кальпинской и Лупеневской, которая на этот раз гостила у своей сестрицы.
Часа через два вышла
к нам мать и сказала: «
Слава богу, теперь Алексей Степаныч спокойнее, только хочет поскорее ехать».
После этого долго
шли разговоры о том, что бабушка
к Покрову просила нас приехать и в Покров скончалась, что отец мой именно в Покров видел страшный и дурной сон и в Покров же получил известие о болезни своей матери.
«Напугал меня братец, — продолжала она, — я подумала, что он умер, и начала кричать; прибежал отец Василий с попадьей, и мы все трое насилу стащили его и почти бесчувственного привели в избу
к попу; насилу-то он пришел в себя и начал плакать; потом,
слава богу, успокоился, и мы отслужили панихиду.
В тот же день
послали нарочного
к Прасковье Ивановне.
Вот и стал он, дожидается; да не тут-то было: зарево точно
к нему навстречу
идет и как будто около него светлее становится; думал он, думал и порешил
идти вперед.
Да будет над тобою мое благословение родительское, что выручаешь ты своего отца от смерти лютыя и по доброй воле своей и хотению
идешь на житье противное
к страшному зверю лесному, чуду морскому.
Идет она на высокое крыльцо его палат каменных; набежала
к ней прислуга и челядь дворовая, подняли шум и крик; прибежали сестрицы любезные и, увидамши ее, диву дались красоте ее девичьей и ее наряду царскому, королевскому; подхватили ее под руки белые и повели
к батюшке родимому; а батюшка нездоров лежит, нездоров и нерадошен, день и ночь ее вспоминаючи, горючими слезами обливаючись; и не вспомнился он от радости, увидамши свою дочь милую, хорошую, пригожую, меньшую, любимую, и дивился красоте ее девичьей, ее наряду царскому, королевскому.