Неточные совпадения
На вопрос же матери, о чем
я плачу,
я отвечал: «Сестрица ничего не понимает…» Опять
начал я спать с своей кошкой, которая так ко
мне была привязана, что ходила за
мной везде, как собачонка; опять принялся ловить птичек силками, крыть их лучком и сажать в небольшую горницу, превращенную таким образом в обширный садок; опять
начал любоваться своими голубями, двухохлыми и мохноногими, которые зимовали без
меня в подпечках по разным дворовым избам; опять
начал смотреть, как охотники травят сорок и голубей и кормят ястребов, пущенных в зиму.
Я как будто
начал приходить в себя,
начал верить своему благополучию и вскоре так поверил, что последний час ожидания
был для
меня невыносимой пыткой.
Как бы то ни
было, только
я начал задумываться, или, лучше сказать, переставал обращать внимание на все,
меня окружающее, переставал слышать, что говорили другие; без участия учил свои уроки, сказывал их, слушал замечания или похвалы учителей и часто, смотря им прямо в глаза — воображал себя в милом Аксакове, в тихом родительском доме, подле любящей матери; всем казалось это простою рассеянностью.
Иногда это
был тихий плач и рыданья, всегда с прижатыми к груди руками, с невнятным шепотом каких-то слов, продолжавшиеся целые часы и переходившие в бешенство и судорожные движения, если
меня начинали будить, чего впоследствии никогда не делали; утомившись от слез и рыданий,
я засыпал уже сном спокойным; но большого труда стоило, особенно сначала, чтоб окружающие могли вытерпеть такое жалкое зрелище, не попробовав
меня разбудить и помочь
мне хоть чем-нибудь.
Вообще
я должен заметить, что зимы во время моего детства и ранней молодости
были гораздо холоднее нынешних, и это не стариковский предрассудок; в бытность мою в Казани, до
начала 1807 года, два раза замерзала ртуть, и мы ковали ее, как разогретое железо.
Первая прочитанная и переведенная
мною статья
была из французской хрестоматии: «Les aventures d'Aristonoy»; непосредственно после нее
я начал читать и переводить Шехеразаду, а потом «Дон Кишота».
Охота у него большая, и
я знаю, что он скоро
начнет марать бумагу, но
я буду держать его на вожжах, как можно дольше: чем позже
начнет сочинять мой Телемак, тем лучше.
Но, к сожалению, пример
был очень увлекателен, и
я начал потихоньку пописывать, храня тайну даже от друга моего Панаева.
Кроме того, зная, что с половины августа
я начну слушать лекции натуральной истории у профессора Фукса, только что приехавшего в Казань,
я решил заранее, что
буду собирать бабочек, и в эту вакацию, с помощию моей сестры, сделал уже приступ к тому; но, увы, не умея раскладывать и высушивать бабочек,
я погубил понапрасну множество этих прелестных творений.
В самом деле, успех Дмитриева в этой роли
был гораздо блистательнее моего, хотя существовала небольшая партия, которая утверждала, что
я играл Неизвестного лучше, что Дмитриев карикатурен и что только некоторые, сильные места
были выражены им хорошо; что
я настоящий актер, что
я хорош на сцене во всем от
начала до конца, от первого до последнего слова.
Я видался часто с моим бывшим наставником до его отъезда и потом простился с ним, как с добрым старшим другом, которому
я был обязан чистотою моих нравственных убеждений и стремлений; предсказание матери моей
начинало сбываться.
Я начал было плакать, не знаю с чего; не помню, как она усадила меня подле себя, помню только, в бесценном воспоминании моем, как мы сидели рядом, рука в руку, и стремительно разговаривали: она расспрашивала про старика и про смерть его, а я ей об нем рассказывал — так что можно было подумать, что я плакал о Макаре Ивановиче, тогда как это было бы верх нелепости; и я знаю, что она ни за что бы не могла предположить во мне такой совсем уж малолетней пошлости.
Неточные совпадения
Но
я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин
я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. //
Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; //
Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И с ним проститься
был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем
я начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.
Уже
начинал было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой же
я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.
— Да вот, ваше превосходительство, как!.. — Тут Чичиков осмотрелся и, увидя, что камердинер с лоханкою вышел,
начал так: —
Есть у
меня дядя, дряхлый старик. У него триста душ и, кроме
меня, наследников никого. Сам управлять именьем, по дряхлости, не может, а
мне не передает тоже. И какой странный приводит резон: «
Я, говорит, племянника не знаю; может
быть, он мот. Пусть он докажет
мне, что он надежный человек, пусть приобретет прежде сам собой триста душ, тогда
я ему отдам и свои триста душ».
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности!
будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он,
начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой
я всё просадил! Чувствовал, что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»