Неточные совпадения
Отец и
мать ездили в собор помолиться и еще куда-то, по своим делам, но меня
с собою не брали, боясь жестоких крещенских морозов.
Теперь надобно рассказать, куда привезли меня: это был дом старинных друзей моего
отца и
матери, Максима Дмитрича и Елизаветы Алексеевны Княжевичей, которые прежде несколько лет жили в Уфе, где Максим Дмитрич служил губернским прокурором (вместе
с моим
отцом) и откуда он переехал, также прокурором, на службу в Казань.
Мне стало скучно, и, слушая разговоры моего
отца и
матери с хозяевами, я задремал, как вдруг долетели до детского моего слуха следующие слова, которые навели на меня ужас и далеко прогнали сон.
Мой
отец безусловно соглашался
с этим мнением, а
мать, пораженная мыслию разлуки
с своим сокровищем, побледнела и встревоженным голосом возражала, что я еще мал, слаб здоровьем (отчасти это была правда) и так привязан к ней, что она не может вдруг на это решиться.
После я узнал, что мой
отец и Княжевичи продолжали уговаривать мою
мать отдать меня немедленно на казенное содержание в казанскую гимназию, убеждая ее тем, что теперь есть ваканция, а впоследствии, может быть, ее не будет; но
мать моя ни за что не согласилась и сказала решительно, что ей надобно по крайней мере год времени, чтобы совладеть
с своим сердцем, чтобы самой привыкнуть и меня приучить к этой мысли.
Чтобы не так было грустно
матери моей возвращаться домой, по настоянию
отца взяли
с собой мою любимую старшую сестрицу; брата и меньшую сестру оставили в Аксакове
с тетушкой Евгенией Степановной.
«Да кто же был его учителем в каллиграфии? — добродушно смеясь, спросил Лев Семеныч у моего
отца, — ваш собственный почерк не очень красив?»
Отец мой, обрадованный и растроганный почти до слез похвалами своему сыну, простодушно отвечал, что я достиг до всего своими трудами под руководством
матери,
с которою был почти неразлучен, и что он только выучил меня арифметике.
Я спал вместе
с отцом и
матерью в их спальной, и кроватка моя стояла возле их кровати; дверь стали запирать изнутри на крючок, и позади ее в коридорчике спала ключница Пелагея, для того чтобы убежать сонному не было мне никакой возможности.
Отдохнула моя бедная
мать, и
отец, и все меня окружающие, особенно ключница Пелагея, которая постоянно возилась со мной во время припадков, сказывала сказки мне
с вечера и продолжала их даже тогда, когда я спал;
мать моя была так обрадована, как будто в другой раз взяла меня из гимназии.
Когда
мать моя бывала чем-нибудь занята и я мешал ей своими вопросами и докуками, или когда она бывала нездорова, то обыкновенно посылала меня к
отцу, прибавляя: «Поговори
с ним об зайчиках», — и у нас
с отцом начинались бесконечные разговоры.
— Я окончательно заключился в стенах дома и никак не мог упросить мою
мать, чтоб меня отпускали
с отцом, который езжал иногда на язы (около Москвы называют их завищами), то есть на такие места, где река на перекатах, к одной стороне, более глубокой, загораживалась плетнем или сплошными кольями, в середине которых вставлялись плетеные морды (нерота, верши, по-московски).
Всю светлую неделю провел я невесело:
мать была нездорова и печальна,
отец молчалив; он постоянно сидел за бумагами по тяжебному делу
с Богдановыми о каком-то наследстве, — это дело он выиграл впоследствии.
Для моего
отца было все равно, кто бы ни взял меня; он только убедительно просил обоих молодых людей познакомиться
с моей
матерью.
Наконец, Евсеич сказал мне за тайну, что Иван Ипатыч сватает невесту хорошего дворянского рода и
с состоянием, что невеста и
мать согласны, только
отец не хочет выдать дочери за учителя, бедняка, да еще поповича.
Домой я писал каждую неделю и каждую неделю получал самые нежные письма от
матери, иногда
с припискою
отца.
Когда я приехал на вакацию в Аксаково (1803 года)
с Евсеичем и когда моя
мать прочла письма Упадышевского, Ивана Ипатыча и Григорья Иваныча, то она вместе
с моим
отцом была очень довольна, что я остался в среднем классе.
Григорий Иваныч не был любимым сыном у
матери, но зато
отец любил его
с материнскою нежностью.
Все потихоньку подсмеивались над старым и кривым женихом, кроме моей
матери,
отца и Григорья Иваныча, которые обходились
с ним
с уважением и приветливо.
—
Отец и
мать очень обрадовались моему назначению в студенты, даже
с трудом ему верили, и очень жалели, что Григорий Иваныч не оставил меня до акта, на котором было предположено провозгласить торжественно имена студентов и раздать им шпаги.
Мне скоро надоело возиться
с этими шалунами, и я чрез два месяца,
с разрешения моего
отца и
матери, расставшись
с Левицким, нанял себе квартиру: особый флигелек, близехонько от театра, у какого-то немца Германа, поселился в нем и первый раз начал вести жизнь независимую и самобытную.
Все это время мои родители,
с остальным своим семейством, жили в Симбирском Аксакове: то есть дети жили в Аксакове, покуда больная находилась в Чуфарове, откуда
отец и
мать не отлучались; когда же ее перевезли в Симбирск, то и
отец мой
с семейством переехал туда же.
После радостных объятий
с отцом и
с матерью, после многих расспросов и рассказов я лег спать на софе у них в комнате.
Чрез месяц по приезде в Казань я получил письмо от
отца с приказанием приискать и нанять большой поместительный дом, где не только могло бы удобно расположиться все наше семейство, но и нашлись бы особые комнаты для двух родных сестер моей
матери по
отце, которые жили до тех пор в доме В-х,
Мать прибавляла, что она намерена для них выезжать в свет, и потому должна познакомиться
с лучшею городскою публикою.
Неточные совпадения
Ему бы следовало пойти в бабку
с матерней стороны, что было бы и лучше, а он родился просто, как говорит пословица: ни в
мать, ни в
отца, а в проезжего молодца».
— И чего-чего в ефтом Питере нет! —
с увлечением крикнул младший, — окромя отца-матери, все есть!
Среди кладбища каменная церковь,
с зеленым куполом, в которую он раза два в год ходил
с отцом и
с матерью к обедне, когда служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно и которую он никогда не видал.
Вот у нас обвиняли было Теребьеву (вот что теперь в коммуне), что когда она вышла из семьи и… отдалась, то написала
матери и
отцу, что не хочет жить среди предрассудков и вступает в гражданский брак, и что будто бы это было слишком грубо,
с отцами-то, что можно было бы их пощадить, написать мягче.
— Вот еще что выдумал! — говорила
мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било
отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати
с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!