Газета оказалась «Правительственным вестником», а
чудак — человеком очень тихим, с
большим чувством собственного достоинства и любителем высокой политики.
Идиллия нынче не в моде, и я сам вовсе не люблю ее, то есть лично я не люблю, как не люблю гуляний, не люблю спаржи, — мало ли, до чего я не охотник? ведь нельзя же одному человеку любить все блюда, все способы развлечений; но я знаю, что эти вещи, которые не по моему личному вкусу, очень хорошие вещи, что они по вкусу, или были бы по вкусу, гораздо
большему числу людей, чем те, которые, подобно мне, предпочитают гулянью — шахматную игру, спарже — кислую капусту с конопляным маслом; я знаю даже, что у большинства, которое не разделяет моего вкуса к шахматной игре, и радо было бы не разделять моего вкуса к кислой капусте с конопляным маслом, что у него вкусы не хуже моих, и потому я говорю: пусть будет на свете как можно
больше гуляний, и пусть почти совершенно исчезнет из света, останется только античною редкостью для немногих, подобных мне
чудаков, кислая капуста с конопляным маслом!
Ректора никто не боялся. Он никогда не показывался в аудиториях, ничего сам не читал, являлся только в церковь и на экзамены. Как известный астроном, Симонов считался как бы украшением города Казани рядом с
чудаком, уже выживавшим из ума, — помощником попечителя Лобачевским,
большой математической величиной.
Я еще не встречал тогда такого оригинального
чудака на подкладке
большого ученого. Видом он напоминал скорее отставного военного, чем академика, коренастый, уже очень пожилой, дома в архалуке, с сильным голосом и особенной речистостью. Он охотно"разносил", в том числе и своего первоначального учителя Либиха. Все его симпатии были за основателей новейшей органической химии — француза Жерара и его учителя Лорана, которого он также зазнал в Париже.
Исключение делали для известного в то время слависта В.И.Григоровича, и то
больше потому, что он пользовался репутацией
чудака и вся Казань рассказывала анекдоты о его феноменальной рассеянности.