Враг на рейде

Юрий Иваниченко, 2015

По сути, Великая война началась для одной из семей Ивановых после неожиданного вступления Турции в Первую мировую. Пришлось на деле противостоять коварному врагу и Вадиму – лейтенанту флота, старшему артиллерийскому офицеру эскадренного миноносца, и Кириллу – также лейтенанту, но Императорского военно-воздушного флота, и их дяде Алексею Ивановичу, статскому советнику, «имеющему свой кабинет на Дворцовой площади». А разве мог остаться в стороне от грозных и странных событий Иванов-младший – обучающийся в Отдельных гардемаринских классах Василий? Никак не мог, ведь и он проводил эту осень в городе русской славы Севастополе…

Оглавление

Из серии: Военные приключения (Вече)

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Враг на рейде предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 3

На западном и восточном берегах

Морская хроника

С разрешения Вильгельма II Вильгельм фон Сушон получил чин вице-адмирала германского и турецкого флотов, все германские офицеры и унтер-офицеры были повышены на ранг, в Турцию затребованы 500 офицеров и 1000 унтер-офицеров различных морских специальностей из Германии.

12 августа в полдень глава турецкого правительства великий визирь Саид Халим-паша собрал дипломатический корпус и объявил, что заказанные в Германии военные суда — линейный крейсер «Явуз Селим султан» и крейсер «Мидиллие», — благополучно прибыли в Турцию и вошли в состав флота. На этих судах подняты турецкие флаги, а эскадрой командует вице-адмирал Сушон-паша.

В гавани Золотой Рог прошел парад эскадры, во главе которой шел линейный крейсер «Явуз Селим султан», после чего на борт корабля поднялся султан Мехмед V. Его величеству представили команду, переодетую в турецкую военно-морскую форму.

Штаб флота. Копия — МИД,

статскому советнику А. И. Иванову:

…Обращаем ваше внимание, что 12 с.м. (октября) Диван объявил о постановке минных заграждений в Босфоре и Дарданеллах, прекращении работы маяков и новом порядке прохождения коммерческих пароходов: только по специальному разрешению и проводке лоцманскими судами Турции. На лин. кр. «Гебен» — «Явуз Селим султан» прибыла из Гамбурга бригада котельщиков, ускоренными темпами производится ремонт.

«Колхида»[5].

Октябрь 1914 г.

Он наступил быстрее, чем думалось.

Сводки с фронтов подгоняли дни немыми окриками газетных заголовков и воплями мальчишек-разносчиков: «Король Альберт обратился за помощью к странам — гарантам бельгийского нейтралитета!», «Кайзер заменил Мольтке Фалькенгайном!», «Постановление Совета министров “Об именовании Санкт-Петербургских правительственных, сословных и общественных заведений Петроградскими”», «Французы вернули Эльзас, отобранный у них Германией в 1871!», «Французская армия оставила Эльзас!», «Галлиени перекинул на фронт целую пехотную бригаду на таксомоторах!», «Гласный городской думы Раевский предложил именовать Петроград как “Свято-Петроград”», «До взятия Кенигсберга генералом Ранненкампфом остались считаные часы!», «Ранненкампф — предатель! Генерал Самсонов застрелился! Вторая армия погибла в Мазурских болотах!», «Взят Львов! Возвращена Карпатская Русь!», «Британский экспедиционный корпус потерпел поражение у Монса», «Наступление немцев на Варшаву!», «Немцы отброшены от Варшавы!»…

Севастополь. Октябрь 14-го

Севастополь.

Он и во всякое иное время город воинственный. Но воинственность его не угрюма и злобна, а веселая какая-то, парадная. Наверное, оттого, что много в ней солнца, блистающего на духовой меди оркестров и просвечивающего розовым крылья чаек, много в ней белизны мундиров, матросских рубах и рюшей, рвущихся с подолов летнего платья; китайскими фонариками кажутся сигнальные флажки на реях кораблей, видные в самом захламленном портовом переулке…

Даже известная чопорность адмиралтейского города все как будто накануне парада и легко разрушается задорным лаем корабельной шавки, увязавшейся за сухопутным генералом по наущению чубатых усачей экипажа.

Вот они топочут сапогами по булыжнику мостовой и с нарочито серьезными минами горланят «Варяга», но мичман их ухмыляется самым беспардонным образом. Это не сухопутный, это их город. И это для них тут прячут какие-то тайны за летними зонтиками вездесущие севастопольские барышни, которые встречаются тут везде — и в тени дачной двуколки, из которой они с южным легкомыслием улыбаются на невольное «равнение» матросов, и на палубе грозного броненосца они с простодушным любопытством заглядывают в жерло пушки. И на базаре, где они со знанием дела тычут струганой палочкой янтарный «плачущий» балык…

Оттуда, с Базарной площади, только что прибыл переполненный трамвай, и из него вырвался, пробился сквозь крикливую сутолоку отставной марсовый Осип Карпенко. С изяществом статуэтки, подбоченившись и придерживая на плече корзину, заложенную мокрой тряпицей, Осип двинул через Екатерининскую площадь.

Впрочем, для «гречанки с кувшином» походка его бросается в глаза нетрезвой, преувеличенной самоуверенностью.

Следом за ним перебежать на остановку Артиллеристской линии, едва не вприпрыжку, поспешает, волоча под мышкой фунтового осетра, выпускник Одесского коммерческого училища Михаил Василиадис. И вот он уже, действительно, похож на терракотовую античную фигурку «мальчик, досаждающий Гераклу», если таковым считать матроса Карпенко. Тот и впрямь коренаст, но приземист, как будто не уместился в полный рост на расписном боку древнегреческого сосуда. Впрочем, хоть мышцы его в дряблой просоленной шкуре порядком обвисли, курчавая борода местами седа сделалась, но взгляд из-под косматых бровей по-прежнему грозен, несмотря на то что…

— Як це не страшно? Ще як страшно… — нехотя признается он, выборочно отвечая на град Мишкиных вопросов. — Дурню только не страшно. И страшно бывает.

— Тю! И кого ж ты боишься? — слегка оторопел подросток, привыкший уже как-то к бравурной риторике флотских…

Риторике, несколько поутихшей было после августовских разочарований, но с новой силой вспыхнувшей ввиду блистательных наших побед в Галиции. И теперь тем более воинственной. Теперь Севастополь знал, что милостивые боги войны и на его долю отмерили пороху, а то…

А то уж, казалось, придется растрачивать нервы на ругань газет и бессильные «стратегии» в ресторанах и кабаках, завидуя балтийским товарищам. Теперь и у требующих славы бастионов 1854 года, у причалов, встречавших героев Чесмы и Синопа, еще скрытый синим морским горизонтом, но появился подлинный враг.

Грозный и опасный по-настоящему.

Германский линейный крейсер «Гебен», вдруг превративший турецкий флот, о котором и говорить-то было неприлично, в ту самую «вражью силу», с которой не зазорно и помериться…

МИД. Статскому советнику А. И. Иванову

Ваше превосходительство, считаю своим долгом уведомить, что на переговорах между Диваном, дипломатами и представителями германского командования достигнута предварительная договоренность об окончательной поддержке Стамбулом действий Тройственного союза в обмен на предоставление финансовой и военной помощи.

Венцель.

Комментарий-справка

Тройственный союз (Германия, Австро-Венгрия, Италия) сложился в 1879–1882 гг. Главным организатором являлась Германская империя, заключившая в 1879 г. военный союз с Австро-Венгрией, после чего к ним присоединилось Королевство Италия. 20 мая 1882 г. Германия, Австро-Венгрия и Италия подписали секретный договор о Тройственном союзе. Они взяли обязательства сроком на 5 лет не принимать участия ни в каких союзах или соглашениях, направленных против одной из этих стран, консультироваться по вопросам политического и экономического характера и оказывать взаимную поддержку. Германия и Австро-Венгрия обязались оказать Италии помощь в случае, если она «без прямого вызова с ее стороны подверглась бы нападению Франции». Италия должна была сделать то же самое в случае неспровоцированного нападения Франции на Германию. Австро-Венгрии отводилась роль резерва на случай вступления в войну России.

Новые союзники приняли к сведению заявление Италии о том, что если одной из держав, напавших на ее партнеров, будет Британская империя, то Италия военную помощь им не окажет — Италия опасалась вступать в конфликт с Великобританией.

Стороны обязались в случае общего участия в войне не заключать сепаратного мира и держать договор о Тройственном союзе в тайне.

Договор возобновлялся в 1887 и 1891 годах (при этом вносились дополнения и уточнения) и продлевался в 1902 и 1912 годах.

В ответ на создание Тройственного союза («тайное» быстро стало явным) в 1891–1893 гг. оформился франко-российский союз. В 1904 г. было заключено англо-французское, а в 1907 г. — англо-российское соглашение. Так образовалась Антанта.

С конца XIX века Италия, терпевшая убытки от таможенной войны, которую вела против нее Франция, начала менять политический курс. В 1902 г. она заключила с Францией соглашение, обязавшись соблюдать нейтралитет в случае нападения Германии на Францию. А после заключения в 1915 г. секретного (в то время) Лондонского пакта Италия в мае того же года вступила в Первую мировую войну на стороне Антанты, и тем самым Тройственный союз распался. Но Болгарское царство и Османская империя тогда же присоединились к Германии и Австро-Венгрии, образовав Четвертной союз.

–…«Гебена», что ли, боишься? — усомнился Мишка и даже поотстал, мазнув красным хвостом осетра по булыжникам мостовой.

Несмотря на серьезные гримасы молодых офицеров, обсуждавших в отцовой лавке явление на Черном море новейших немецких кораблей, Мишке все как-то думалось, что эта серьезность их показная. Не более чем попытка набить цену своим кителям, ни разу не штопанным от снарядных осколков и даже не облитым фонтаном близкого разрыва.

«Что там, в самом деле, бояться двух кораблей, пусть даже у них орудийных башен будет в три этажа? Наших-то вон сколько скрежещет бронированными бортами друг о дружку, полные бухты…»

Но бывший марсовый не только не разочаровал, но вновь очаровал своего верного оруженосца.

— Та не, «Гебена» не боюсь, — проворчал он, по-украински размазав «Г», отчего немецкое имя превратилось чуть ли не в ругательство.

— А кого ж тогда? — подхватил Мишка осклизлую рыбину, уже растягивая рот в предвкушении своеобразной гоголевской остроты матроса.

— А от його… — ткнул Карпенко большим пальцем через свободное плечо, должно быть, указывая на бронзовую фигуру адмирала Нахимова. — А ну як скаже: «Ты чего это, сукин сын, тут равликів[6] каких-то, прости Господи, жрэшь, когда Россию защищать надо?»

Местами даже Михаил Василиади, грек и плоть от плоти южнорусских губерний, не совсем понимал смешанной речи Карпенко, хоть в Одессе, где до недавнего времени учился, слышал украинский на каждом шагу, да и тут не в диковину…

Но в этот раз понял: «Если что, легендарный адмирал крепко осерчает на нынешних севастопольцев. Вот только за что именно?..»

— Кого, кого ты тут жрешь? — уточнил Мишка, впрочем, уже догадливо покосившись на корзину, которую матрос с дробью кастаньет установил между сапог.

Черный базарный глянец уже выцвел на скорлупах мидий, порыжевших от коросты более мелких собратьев. Ресторанный изыск для тамбовских дворян и привычное меню портовых босяков так и не приняли ни душа, ни желудок потомка запорожских казаков.

— Та ось цю гидоту… — облизнул сухие, брезгливо искривленные губы Карпенко, вновь обернувшись на статую адмирала и, верно, припоминая роскошные торжества 1898 года. Тогда «к открытию Павла Степановича» нижним чинам с нашивкой выдали аж по три целковых и в каждой палатке под флотскими вымпелами бесплатно наливали морсу, а где и рейнского всего за полушку.

— Много ты понимаешь. Сейчас возле «Кирса»[7]обольешь корзину из колонки и еще молиться на них станешь, — с важностью законченного коммерческого образования принялся наставлять матроса Мишка. — Их тамошний повар Джером полный передник берет за гривенник.

— И вот интересно мне, це ж скгльки влюе в подол цього Жерома? — въедливо уточнил практичный хохол, впрочем, в глазах его, напоенных похмельной тоской, вновь засветилась надежда.

Тогда как будущий коммерсант вдруг обнаружил досадную прореху в образовании.

— Ну… — затянул он, пытаясь свести в уме британский баррель с английской же упитанностью, определяющей размер поварского фартука Джерома, но не успел…

Лицо его вдруг застыло, словно маска древнегреческого актера, в гримасе крайнего удивления.

Едва не заглушая электрическую трель звонка, за спиной Мишки раздался такой залихватский свист, что их с Осипом базарная попутчица, склочная толстая тетка в пестрядине, выронила такой же пестроты несушку.

Нельзя было, конечно, за просто так удивить свистом город матросов и портовых грузчиков, но в этом был такой особенный перелив… — Мишкино лицо озарила улыбка узнавания, — услышь который за пределами Васильевского острова в Петербурге, всякий «черный гардемарин» тут же выпустил бы из шлевок форменный ремень, готовясь лететь бить юнкеров, спасть своих…

Морская хроника. 28 сентября

Командир «Колхиды», Константинопольского стационара, сообщает о выходе «Гебена» в сопровождении трех эсминцев в Черное море.

По приказу адмирала Эбергарда основные силы флота выведены из Севастопольской бухты и на крейсерском ходу направлены к Босфору.

Сигнально-телеграфное отделение, Херсонес

Радиоперехват 28 сентября

С неопознанной радиостанции передано на немецком языке, шифр 8/2, сообщение о выходе и направлении движения эскадры русского флота, с перечислением названий броненосцев и крейсеров.

28 сентября. «Колхида» — штабу

Весьма срочно

По сообщению с парохода «Борей», соединение во главе с «Гебеном» под адмиральским флагом совершило разворот «все вдруг» и взяло курс на Константинополь.

Морская хроника. 28 сентября

Эскадра во главе с флаг-броненосцем «Святой Евстафий» изменила курс на зюйд-вест, вышла к Зунгулдаку, затем вдоль побережья к Босфору, не заходя в турецкие территориальные воды.

С наступлением темноты эскадра возвратилась в Севастополь.

— Тезка! Мишка, стой! Не уходи! Стоп машина! — полошился на «круговой», на открытой площадке переполненного трамвая «черный гардемарин» Василий Иванов. — Тезка!

«Тезка», Михаил Василиади, обернулся уже с совершенно другой маской на лице — мимом недоверчивого счастья и самого зубастого восторга, правда, с прорехой на самом видном месте.

И впрямь, сотоварищ всех мыслимых и немыслимых безобразий его детства, друг и враг юношеского соперничества, наперсник возмужания…

Одним словом, Васька-«Варяг» ехал со стороны вокзала и едва не вываливался за фанерный борт трамвайной кормы.

Варвара Иванова, пытавшаяся изображать демократическое хладнокровие в давке 3-го класса, даже подумала: «Не дать ли по старинке подзатыльника братцу?..» Уж больно по-детски тот скакал по чужому вокзальному багажу. Но в последнее мгновение чуткая воспитательница, представив, как будет смотреться съехавшая на веснушчатый нос фуражка с золотым якорьком почти офицерской кокарды, передумала.

— Давай уже, в таком разе… — зашипела она, потянув братца за рукав шинели на выход. — А то, не ровен час, трамвай опрокинешь.

–…Осип, как я рада, что мы тебя повстречали! — Варя присела возле корзины, безбоязненно распустив подол теплой юбки по пыльным булыжникам мостовой. — Сделай милость, Осип, одолжи мне свои уши, — бормотала она, двумя пальцами приподнимая мокрую тряпицу.

— Да на что вам мои уши? — несколько опешил марсовый Карпенко, проверив на всякий случай затребованное.

По крайней мере то, что было с серебряной серьгой, хоть и дряблое, как жухлый капустный лист, все ж оставалось на месте.

— А у меня свои уже вянут, честное слово, — с притворным вздохом пояснила Варя. — Кирка хитрая, мигренью отнекалась, а Вадим в походе, так я сама встречаю. И всю дорогу, как встретила его на вокзале, пытает меня гардемарин, как-де Севастополь к осаде готовится. Бог весть, отчего он вздумал, что немцы вот-вот должны высадиться тут, как французы с англичанами в пятидесятых. Должно быть, в Питере такие сказки ходят. Подавай ему бастионы да баррикады на улицах. Ты уж объясни ему, Осип, отчего у нас бонные заграждения промеж брекватеров не выставлены, а то я даже не уверена, что он меня не обругал этакими словами. Что это у тебя здесь, ракушки? — спросила она с северным умилительным ударением, вызывавшим снисходительные ухмылки южан.

— Гады, — уточнил хохол, впрочем, без тени улыбки, даже угрюмо. Услужить сестре лейтенанта Иванова он хоть и считал своим долгом, но отсрочка утреннего благословения в ренском погребке удручала. — Истинно гады морские. Когда обождете минуту, барышня, то я их зараз в полуштоф обращу и стану под вашу команду.

— А трезвый ли ты будешь, Осип? — недоверчиво глянула Варвара на отставного матроса снизу вверх. — Через целую минуту-то?

— Як чіп, — малопонятно как-то зарекся Карпенко, но даже изъявил готовность крест наложить неловким движением, мол: «как Бог свят!» — До того ж у Василя Иваныча есть теперь с кого спросить за брехватер, — добавил он скороговоркой, подхватывая на плечо корзину.

— И впрямь… — обернулась через плечо Варвара.

Всегда на каникулы — чуть ли не с первого класса — вчерашние мальчишки и теперешние юноши съезжались в Севастополь. Один из Петербурга, другой из Одессы. И потому как-то не до конца местные: один вовсе дачник, другой хоть и из здешних греков, но «эвон куда махнул!», держались друг друга, нередко отбиваясь, спина к спине, от портовых босяков, и вместе лазали через забор к тринадцатилетней девице Самойловой держать отчет о прочитанных книгах…

Одним словом, если уж было искать где Ваську, то не иначе как в лавке Василиади, а если пропадал Мишка, то непременно на даче Ивановых.

Сейчас же «молодые люди», позабыв присущую их пониманию возраста солидность, пихались и толкались на трамвайной остановке, как дети, свезенные родителями на дачу. Форменные фуражки — гардемаринская с золотым якорьком и коммерческого училища с серебряными листочками дуба — хлопали по спинам.

Ежась в шерстяном английском костюме, Варвара покачала головой.

Куда как снисходительнее смотрела на молодых людей с афиши знаменитейшая певица России мадам Вяльцева, приподняв надо лбом тонкими пальцами не менее известный вал волос, переплетенный жемчугами. Сегодня, 29 октября, в Морском собрании, а после и в летней эстраде для самой широкой публики бесплатно и, надо понимать, для поддержания патриотического духа состоится бенефис, публика услышит…

Ни великолепная Анастасия, ни Варя, да и никто здесь на Екатерининской площади не знали еще того, что знал уже дядя Варвары.

Петроград. Дворцовая площадь

Министерство иностранных дел

Алексей Иванович пошевелил пухлыми губами, будто перечел донесение, впрочем, глядя в бумагу невидящим взглядом: «По достоверным сведениям, Турция решила 28 октября немедленно объявлять войну России».

Это сообщал Гривс, русский посол в Константинополе, министру иностранных дел Сергею Дмитриевичу Сазонову, а тот, в свою очередь, прежде чем составить радио командующему Черноморским флотом, счел нужным зайти к Алексею Ивановичу.

— Что я и говорил, шахматная неторопливость турок в переговорах не есть даже их обычная тороватость или дипломатические ухищрения, а только следствие расстроенного бюрократического аппарата Турции, — заключил тот, педантично заправляя гербовую бумагу обратно в конверт. — Пока Халил[8] в Берлине все еще терзается, не продешевила ли Турция с обещанием вступить в войну… Заметьте, с обещанием только! — раздраженно подчеркнул статский советник. — Они и после объявления войны еще год верблюдов запрягали бы!.. Адмирал фон Сушон уже уговорил Энвера-пашу[9] поручить ему оперативное управление флотом, де, только чтоб научить нехристей немецким командам, а сам незамедлительно выходит в море. Нет, в этом их пыльном «диване» совершенно не с кем договариваться, не на кого положиться. Даже в триумвирате пашей, как в трех соснах, заблудишься…

— Странно, что они сразу же против нас не выступили, как только «Гебен» и «Бреслау» подняли турецкие флаги, — ворчит Сазонов, стуча указательным пальцем по доске подоконника, будто уже диктуя в Севастополь радиограмму.

За окном вечерние сумерки, и без того скорые и мимолетные, сгущает пелена мороси, сыплющаяся словно из сита в руках каких-то жутких чухонских ведьм, бредущих по серым тучам. Как-то пытается остановить их знамением креста ангел с девичьим ликом на вершине Александрийского столпа, но он так одинок против этого злобного воинства, крылья его почернели от воды и как будто даже поникли…

— И выступили бы, если б вовремя получили от рейхсканцлера обещанное золото, — отвлекает министра Алексей Иванович, не преминув напомнить о заслугах «поваров» со своей кухни. — А то, знаешь, до кораблей да пушек тамошним дельцам и дела особого нет, а вот заем в два миллиона лир[10] для казнокрадов султанских, что бочка с медом. За нее они и мать свою османскую…

— Да помню, помню, друг Алексей Иванович, о твоих ловкачах, — нетерпеливо отмахивается Сазонов, привычно сунув руки в мелкие карманы брюк английского покроя. — И дай Бог, чтоб, по турецкому обыкновению, от той бочки до военных нужд только и дошло, что на стенках останется.

— Ну, таковое бортничество и на Руси — старинный промысел, — фыркнул статский советник. — Что будешь в Севастополь телеграфировать? А то у меня там племянницы обе, да Васька как раз в первый поход собрался? — добавил он, поддакнув собственным мыслям.

— Ну… — пожал покатыми плечами Сергей Дмитриевич. — Мальца ты уже не убережешь, да и не уговоришь, поди, сменить всамделишный боевой поход на балтийские оборонительные эволюции.

Алексей Иванович полыценно пригладил в усах улыбку.

Рвением своего племянника, любимца, до защиты Отечества он гордился не всегда втайне. Мало кто в департаменте не был наслышан. О сыне Николае, гвардии капитане, уже успевшем отличиться в первых боях в Померании, советник распространялся меньше.

— Да и девиц своих ты уж лучше там, на югах, придержи. Болтают, правда, много о десанте в Крыму, да я не верю, — отмахнулся Сазонов от кого-то невидимого за окном. — Самих немцев в Малой Азии почитай что нет, а турки больше на Кавказ зарятся. Так что в сравнении с Питером, который теперь весь в вонючих обмотках, девицам твоим там и покойнее будет, а то и сытнее. Нынче, знаешь, черепашьи супы из Франции больно стылые доезжают — все пути военными грузами забиты… А что писать буду… — будто снова вспомнил министр и задумчиво потеребил закрученный кончик усов. — Писать буду как есть: «Ввиду непрекращающихся слухов о предстоящем выходе “Гебена” и “Бреслау” в море, слухов, решительно опровергаемых членами турецкого правительства, полагал бы своевременным принятие необходимых к защите побережья мер, минирование портов и прочее».

Севастополь. Екатерининская площадь

После ревнивого любования сродни строевому смотру, завистливой критики и хвастливых заверений в личной скромности (как то: отсутствие, например, георгиевских лент на бескозырке, как у всех моряков ЧФ, и потому повседневная бескозырка, наверное, так и останется в чемодане, зато в наличии черной шинели с иголочки, которая уже на плечах, не говоря уже, что вот таких черных погон с белыми кантами весь Питер страшится, и их, черт возьми, придется еще на бушлат пришивать, а сукно, знаешь, какое толстенное, тогда как даже боцманам везет — им погоны на бушлат не дозволено) Мишка вдруг посреди сбивчивого разговора посуровел и умолк, будто вспомнил что-то. Посмотрел на приятеля взглядом пристальным и оценивающим, на что Василий так широко расплылся в догадливой улыбке, что даже уши шевельнулись.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Враг на рейде предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

5

Почтовый пароход «Колхида» — Константинопольский стационар военно-морской разведки ЧФ.

6

Улиток (укр.).

7

Одна из лучших гостиниц того времени во всей России, ныне административное здание ЧФ РФ.

8

Министр иностранных дел Турции.

9

Военный министр Турции.

10

А тамошняя лира, как ни странно, была на тот момент равна 8,50 руб. золотом.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я