Глава 7. Профессиональный лук
Вне всякого сомнения, на видео была именно она: робкая девушка с грустными глазами, которая недавно подошла ко мне на улице и спрашивала дорогу. Наконец я выяснил, что её зовут Антония Мансвелл — и сразу же узнал, что девочка пропала. Неужели это выбор, который помог сделать я, привёл к её исчезновению?
— Что такое, мистер Миллман? Вы знакомы с этой девочкой?
Я не нашёл причины скрывать правду.
— Один раз видел её. Но совсем с ней не знаком.
— О! Где видели? В школе? — Завуч Мёрфи оживилась: то ли она переживала за девочку, то ли беспокоилась, как бы кто не подал в суд.
— Нет. Я встретил её на улице в понедельник. Она спросила у меня дорогу, потом сразу ушла.
— Крайне любопытно, — сказала Мёрфи. Я не был уверен, что она сочла мой ответ за правду, но тут уже ничего не поделать. — Вам надо будет рассказать это полиции.
— Если это поможет… — Я даже не мог представить, как моё свидетельство поможет полиции разыскать Антонию, но был готов его предоставить. Не упоминая зелёного свечения, разумеется.
— Вы ещё спрашивали меня про девочку на днях…
Грудь у меня сжалась. Я не мог сделать ни вдоха, ни выдоха.
— Она тоже исчезла?
— Нет, к счастью, ничего подобного! — Мёрфи вскинула от удивления руки, как хлопающая в испуге крыльями птица. Я отцепился от пуговицы на своём пиджаке, которую, как оказалось, уже давно неосознанно сжимал в пальцах.
— Я просто выяснила, как её зовут. Джемма Годфруа.
Это имя ни о чём мне не говорило.
— Их семья недавно переехала сюда. Она тоже должна ходить на ваши занятия.
— Её не было, — ответил я.
— Постараюсь узнать, почему не было. Сейчас у меня собрание, мистер Миллман, увидимся.
— Да, конечно. — Я попрощался и вышел. Карта моего внутреннего мира скомкалась, и я не мог осознать, в какой точке на ней нахожусь. Я-то надеялся, что узнаю, как зовут девочку, и это поможет разгадать тайну — мою маленькую личную тайну. Но в конце концов оказалось, что всё это — только совпадение, тупое и скучное совпадение, за которым ничего не стоит. В нём не было смысла, не было удовлетворения, как нет их в унылой бетонной стене, найденной там, где некогда была манящая зелёная дверь.
Выходя из школы, я увидел у шкафчиков девочек из моего класса.
— У него правда только один костюм? — спросила одна из них.
Судя по смешкам и тому, как они переглядывались между собой, речь шла обо мне.
— Да разве это костюм? Какой-то доисторический отстой, — добавила другая.
— Сто про, он был в этом же костюме на школьном выпускном!
Девочки явно не думали, что я могу их слышать, но я слышал всё. Какая жестокость! Подвергся нападению мой новейший костюм! Я был порядком уязвлён.
— Доброе утро, дамы, — сказал я, подходя к ученицам. Они перестали смеяться; к тому времени до них наверняка уже дошло, что я слышал их разговор. — Я тут собирался нанять стилиста, но трёх сразу мне не потянуть. Может, есть добровольцы?
Девочки рассмеялись; очевидно, они обрадовались, что я не отругал их за обсуждения. Я гордо проследовал к выходу. К величайшему моему сожалению, порочные семена сомнения в себе уже упали на подготовленную почву.
*
Когда утром пятницы я исследовал свой полупустой шкаф, мне не удавалось заткнуть мысли о том, как я одеваюсь и как это прискорбно сказывается на моей преподавательской репутации. В тихой темноте шкафа ожидали своего утреннего представления: мой единственный деловой костюм, со среды известный также как «доисторический отстой», клетчатая рубашка, в которой я вечерами сбегал на прогулки, кофта с капюшоном, которая делала меня невидимым в толпе, белая рубашка, которая в силу возраста перестала быть белоснежной, и жилет, который обычно надевался поверх неё. Чуть в стороне от всего этого добра висела моя старая джинсовая жилетка: она была усыпана шипами и цветами, и от неё веяло духом протеста, хоть она и запрятана в дальний тёмный угол шкафа. Я слегка её стыдился, но не был готов куда-нибудь её сдать вместе со всеми воспоминаниями. В конце концов, эта жилетка была единственным вещественным доказательством моей юности.
Я немного посомневался и вытащил жилетку на свет божий. Надел белую рубашку и более-менее цивильные джинсы. И, чтобы довершить этот роскошный наряд яркой деталью, я облачился в жилетку с шипами и цветами.
«Хотели доисторический отстой, детки-эстеты? Я покажу вам, как выглядит доисторическое», — погрозил я, разглядывая себя в замызганном зеркале формата А4 на стене.
Осознание, что я почти полчаса выбирал себе наряд, вызвало во мне угрызения совести и лёгкий ужас. Воистину, я ступил на путь деградации.
Когда я вошёл в класс, мне не терпелось услышать приговор своим экспериментам со стилем. Ученики молчали; я прошёл к доске и аккуратно пристроил портфельчик у стены. Все ребята в классе выглядели знакомо; я не был уверен, что вспомню всех по именам, но новых лиц не заметил. Точнее, я не заметил единственного лица, которое мне хотелось увидеть. Разве завуч Мёрфи не говорила, что та девочка по фамилии Годфруа тоже должна быть у меня на уроке?
— Buongiorno, cari amici, — начал я.
— Buongiorno, мистер Миллман! — тут же ответила Лора. Ну что ж, проверку памяти она прошла.
— Здрасте, — сказала её соседка Люси, очевидно, не собираясь порадовать меня чем-нибудь на итальянском. Я так и не понял, чем я ей не угодил.
— Бонджорно! — как всегда, с улыбкой, прокричал Эмери, будто пришёл сюда в качестве моей группы поддержки. А вот Лили, что сидела рядом с ним, не встретила меня так же приветливо.
— Мистер Миллман! Вы похожи на… такого странного рокера, знаете… До Рождества Христова?
Вот меня и настигла модная карма. Пришло время защищать позиции.
— Я тут слышал, что не всем в классе нравятся классические костюмы. Решил попробовать что-то более смелое.
— Да мистер Миллман, по ходу, крут! — сказал Лассе. Глядя на его зелёные волосы, я не сомневался, что он одобрит. Кто-то из девочек поддержал его одобрение короткими аплодисментами.
— Давайте-ка перейдём к более вдохновляющей теме, — предложил я, чувствуя, что дальнейшее обсуждение моего наряда ни к чему не приведёт. — Например, вспомним, какие прекрасные вежливые слова мы проходили в тот раз.
— Perfetto! — ответил Дэниел. Его увлечённость придала мне сил, и все сожаления о рано начавшемся утре мгновенно прошли. Мальчик-сосед Дэниела по-настоящему дремал за партой, но я проникся к нему сочувствием и ни капли не сердился.
— Buongiorno! — у дверей материализовался Максимилиан. — Клёвые шмотки, мистер Миллман. Можно войти?
— Buongiorno, Максимилиан. Проходи быстрее на место.
Максимилиан проследовал за свою парту, не изменяя своей неспешной полутанцующей, полумечтательной походке человека, у которого в голове происходит сразу сотня вещей: далёкие земли, другие измерения, формулы, ритмы и ничего такого, что бы относилось к школьной программе. Вряд ли это можно было описать словами «проходить быстрее», но я терпеливо дождался, пока он займёт своё место среди других учеников, чьи апатичные лица слились для меня в одно.
— Come va? — задал я вопрос всему классу и лишь потом вспомнил, что задавать вопросы каждому по отдельности было бы более эффективно — если верить моим полузабытым университетским лекциям и тем немногим статьям по методике преподавания из интернета, которые я бегло просмотрел перед началом октября. Реакция класса стопроцентно подтверждала эту мысль: всеобщее молчание угнетало. Подождав минуту, я утратил терпение и стал спрашивать всех по отдельности.
— Come va7, Лили?
По-прежнему поглядывая в экран телефона, она посмотрела на меня так, как будто я представлял собой мелкую помеху, от которой надо избавиться.
— Что вы сказали?
— Я спросил: come va?
— Не понимаю, что вы спрашиваете.
Говорил же кто-то, что дети в двадцать первом веке стали рождаться без органа, отвечающего за чувство вины и совесть? Утешало лишь то, что Эмери, кудрявый мальчик, сидевший рядом с Лили, посмотрел на неё без одобрения; может быть, эта поведенческая мутация произошла не с каждым индивидом.
— Ну как так, Лили? — Я не скрывал разочарования. — Мы же только что это изучили, на прошлом уроке. Ты там тоже была.
Лили только пожала плечами, демонстрируя, что для неё разговор окончен.
Я решил задать тот же вопрос Дэниелу. У меня не было намерения заводить любимчиков в классе, но мне нужен был кто-то, кто покажет, что моя работа здесь не на сто процентов бесполезна.
— Sto bene, grazie, e Lei?8 — ответил Дэниел. Это вполне удовлетворило мои ожидания.
— Bene, grazie, — с удовольствием ответил я. — Максимилиан, come va?
— Tutto bene! — отвечал тот.
— Benissimo, Massimiliano! Ну, хоть некоторые из вас помнят материал. Это радует.
— Мы всё помним, просто это скучно, — объявила Люси от лица всего класса. Я проглотил своё неудовольствие; ученикам не нужен был ещё один всплеск моего педагогического гнева. Часть класса смотрела сконфуженно после заявления Люси; вероятно, они ожидали от меня худшей реакции из возможных и боялись и соглашаться, и не соглашаться.
— Может, мы что-нибудь новое изучим? — спросила Лора с самым невинным видом. Я не сомневался, что она пытается сгладить слова своей подружки.
— Конечно, изучим, — выдавил я из себя. — Сегодняшняя замечательная тема — правильные глаголы.
Рука Лоры взлетела в воздух.
— Да, Лора?
— Я знаю! Cantare, volare, parlare!
Стало ясно видно, что класс не особенно рад внезапному превосходству Лоры. Даже Максимилиан, которого, казалось, не особо беспокоило всё, что делают его одноклассники — возможно, из-за того, что в голове у него одновременно существовали миллионы фантастических миров, требующих внимания, — отреагировал, высокоинтеллектуально закатив глаза. Но я в этот момент восхищался Лорой: понятно, что ей хочется выделиться, и если уж она избрала для этого способ, в который входит задача чему-то научиться, то меня это более чем устраивает. Есть только риск, что её знания поверхностны и она это делает, только чтобы впечатлить других.
— Спасибо, Лора, — сказал я. Похоже, она осталась довольна. — На самом деле есть три больших группы правильных глаголов. В первой глаголы оканчиваются на ARE, во второй — на ERE, а в третьей…
— На IRE? — Лора снова засветилась, как очень уверенный в себе фейерверк. Может, не такие и поверхностные у неё знания. Но если она будет всё время так выпендриваться…
— Правильно, на IRE. Чтобы образовать простое настоящее время, нужно убрать это окончание и добавить другие… Сейчас запишу их на доске.
Как обычно, доска была испещрена всякими буквами, уравнениями, графиками и прочими свидетельствами человеческих познаний, которые обычно показывают в кино на стенке в комнате какого-нибудь выдающегося математика или физика, и всё нарисовано так, чтобы стало ясно: его гениальность поистине непостижима, по крайней мере, для среднего ума.
— Кстати, чья обязанность стирать с доски?
— Ничья.
Я всё ещё стоял лицом к доске и спиной к классу, но был готов поспорить, что голос принадлежал Рону и что тот беспечно пожал плечами, отвечая.
— Peccato, — вздохнул я. А чего я ждал? — Вот посмотрите, в итальянском языке для каждого лица есть своё окончание. Сейчас напишу.
Мне совершенно не хотелось поворачиваться лицом к классу, так что я расписывал всё не спеша. Но в конце концов пришло время развернуться к ученикам.
— Поскольку все формы разные, то местоимения, типа я и ты, можно опустить. Например, с глаголом parlare — говорить — вы можете просто сказать parlo, и это уже будет означать «я говорю». Это понятно?
— Всё понятно, — сказал Дэниел. Мне захотелось дать ему медаль за то, что он всё время возвращает мне веру в человечество.
— А можете повторить? Слишком быстро, я не успела записать!
Я поглядел на Люси. Ей причиталась медаль противоположного достоинства.
— Хорошо. Давайте пройдём это ещё раз.
После того, как я в энный раз объяснил правильные глаголы, наконец-то пришло время проследовать за моей маленькой толпой в коридор. Мысль, что до понедельника мне не надо будет никому ничего объяснять, была невероятно приятна, и я уже начал размышлять, каким способом мне потратить зря свои выходные.
— Мистер Миллман? — из ниоткуда возникла завуч Мёрфи, будто ястреб, выслеживавший меня с высоты. — Что на вас надето?
Джинсовая жилетка стала тяжёлой и тесной.
— Извините. — Это было всё, что я смог произнести в ответ.
— Надеюсь, вы больше никогда не появитесь в школе в неподобающем виде, мистер Миллман.
— Конечно, госпожа Мёрфи. Есть ли новости?
— Вообще-то есть, — сказала она. — Нашли Антонию Мансвелл.
