Глава 4
Утром нас с соседом расселили по разным палатам. Меня на удивление разместили в «одиночной камере», причём обстановка в этой камере посолиднее, чем во всей нашей с мамой квартире. Я даже на всякий случай уточнила у медсестры, не перепутала ли она чего и не выльется ли потом эта оплошность нам с мамой в копеечку. Девушка лишь проверила какие-то бумажки и сказала, что всё верно: Игнатова Александра Константиновна, палата номер шестнадцать.
После обеда пришла мама, принесла мне удобную домашнюю одежду, старые запасные очки, принадлежности для умывания и душа, пакетик сладостей и небольшой скетчбук.
— Мам, мои вещи и документы, я всё потеряла, даже паспорт, а студак с проездным лежали в заднем кармане джинсов, — стыдливо призналась я, переодеваясь в пижаму.
— Мы это уладим, Аська-Колбаська, — с улыбкой ответила мама, аккуратно складывая больничный халат и ночнушку. — Ты как себя чувствуешь, голова больше не кружится?
— Нет, иди обниму!
Ольга Александровна улыбнулась и широко распахнула объятия. Я стиснула её изо всех сил, чтобы доказать, во мне их предостаточно, чтобы забрать все её страхи и сомнения. Мама звонко рассмеялась в голос. Прекрасный звук, означающий, что теперь мы со всем справимся, теперь мы можем свернуть горы.
— Всё-всё, верю, мой слоник-крушитель вернулся!
Я опрометчиво ослабила хватку, а мама ловко ущипнула меня за щёчки, и снова разряд молнии, сноп разноцветных искр в глазах и карусель смазанных картинок. Загородная трасса, слепящий свет фар, силуэт мужчины в тёмном костюме, голос дяди Пети. Стоило зацепиться за смутно знакомый образ, и картинка выстроилась из разрозненных вспышек, словно пазл. Дядя Петя — гораздо моложе, чем сейчас — разгребает обломки перевёрнутого автомобиля. Сосед что-то силой выдирает из обшивки, швыряет в сторону, извлекая на свет маленькою худющую девочку в некогда белом, но уже пропитавшемся кровью пальтишке. Он спешно отдаёт девочку подбежавшему мужчине в тёмном костюме и принимается дальше разгребать обломки, чтобы добраться до чего-то ещё. Но я не вижу, до чего именно. Я отвлекаюсь от спины Кирсанова, точнее наоборот, не могу оторваться от мужчины с окровавленной девочкой на руках. У того очень густые тёмные волосы, необычно яркий зелёный цвет глаз. Он спешит к другой машине и еле держится на ногах, кажется, вот-вот взвоет от горя. Малышка открывает глаза, и мужчина беззвучно плачет, чтобы не напугать её.
Мама с испугом резко отшатнулась от меня:
— Ася? Асенька, тебе плохо? Ответь? — её голос дрожал.
Я не могла пошевелиться. Я знала этого мужчину. Когда-то знала. Наверное, знала. Правда, потом почему-то забыла.
Мама с папой расстались много лет назад. Тихо и мирно. Константин Игнатов вроде бы уехал заграницу. Интереса к нам больше не проявлял, письма не писал, не звонил, на встречах не настаивал. Я знаю, что мама бы не стала утаивать, если бы он хотел со мной встретиться. Она всегда слишком печётся о том, чтобы у меня всё было. Да и о папе Ольга Александровна никогда не говорила плохо. По её словам, они поженились слишком быстро и не успели узнать друг друга. Расстались тихо, по обоюдному согласию. Мне достались от него только фамилия и отчество, да коробка тех самых карандашей, дорогущих, купленных где-то в Европе. Я ими никогда не рисую, они просто есть. Точнее, были.
— Ася! Ну хоть слово скажи! — умоляла побледневшая мама.
Кое-как мне удалось выйти из ступора, и я спросила:
— Мам, а у папы был тёмный костюм? И волосы очень тёмные? А глаза зелёные?
— Да, был, — ответила ошарашенная неожиданным вопросом мама, она помогла мне сесть на больничную койку, — и волосы, ты на меня больше похожа, и глаза, и цвет волос, только характер…
— Папин? — уточнила я, натягивая рукава пижамы до самых кончиков пальцев.
— Папин, — ласково подтвердила немного сбитая с толку мама. — Тебе плохо?
— Голова, бывает, болит, — соврала я и виновато улыбнулась.
— Ась, ты меня пугаешь, — взгляд мамы был полон тревоги.
— Знаю, прости…
— Ах, совсем забыла, — Ольга Александровна глубоко вдохнула и деликатно сменила тему. — Тут дядя Петя тебе телефон передал, чтобы ты была на связи. Он очень настаивал, — смутилась мама и протянула мне коробочку, чуть потрёпанную, в которой лежал вполне себе неплохой смартфон, не последняя модель, но видно, что им не пользовались ни разу.
— Мам, он же дорогой! Мне неудобно, я потом накоплю и куплю себе что-то попроще.
Стоило мне протянуть мобильник маме обратно, как тот зазвонил прямо у меня в руках, а на дисплее высветился знакомый номер:
— Дядь Петь, у тебя что жучки стоят в моей палате? — ответила на вызов я.
В трубке послышался хриплый смешок:
— Санёк, выдумаешь тоже! Номер в сети появился, я тебя и набрал, знаю ведь, что отказываться начнёшь! Мне ещё в прошлом году получку выдали натурой, я у поставщика одного работал охранником на складе. Ты не подумай что! Всё честно, этот аппарат русифицировать не получилось, а серый покупать никто не захотел. Вот мне, дураку, его и втюхали: я ж не знал, что там на английском всё. Я и на русском-то в этих новых телефонах не понимаю ничего! Может, тебе пригодится.
— Дядь Петь, спасибо, — поблагодарила соседа за подарок. — Телефон очень классный.
— Ты это, — замялся мужчина, — как вообще?
— Как огурчик!
— Зелёная и в пупырышку? — хмыкнул он.
— Так точно! — рассмеялась я.
— Ну держись, Зелепупка! Не вешай нос!
Наш сосед отключился, не дожидаясь ответа и не прощаясь.
— Ворчал? — спросила мама, доставая из коробочки зарядку и наушники.
— Как обычно. Но ведь спорить с ним бесполезно.
В этом весь дядя Петя. Вот вам стиральная машинка автоматическая, я накопил, мне не надо, а у вас ребёнок в доме. Вот я полки новые смастерил, доски в гараже нашёл, мне не надо, а ребёнку книжки ставить некуда. Вот я вам плитку в ванной поменял, купил по уценке у какого-то пьяницы, мне не надо, а вы же девочки. Вот я фрукты вам принёс, с машины по дешёвке продавали, все брали, и я вам взял. А попробуй ему потом что-нибудь деньгами вернуть. Сердится, обижается или, того хуже, может уйти в запой. Мама за него переживает: он ей как старший брат, они выросли в одном доме на одной лестничной клетке и по сей день живут через стенку. Вместе теряли родителей, вместе пытались выжить.
Я раньше думала, что Кирсанов и есть мой папа: по возрасту и внешности вполне подходит; спрашивала и у мамы, и у него. Оба открещивались, слишком усердно доказывая, что только дружат с детства. А теперь, кажется, я и сама вспомнила того, кто должен был быть моим папой. Интересно, мозг сам нарисовал эту картинку с перевёрнутой машиной или подсмотрел в каком-нибудь блокбастере? А родители разошлись до аварии или после? Мама никогда не говорит о ней, а стоит мне упомянуть, как она перестаёт дышать от ужаса и её накрывает истерика. Впрочем, какая разница, ведь если моему подсознанию легче считать, что я хотя бы чуточку была дорога отцу, пусть будет так.
Мой внутренний монолог с самой собой прервала мама:
— Ася, зайка, ты не обидишься, если я ненадолго к Алексею сбегаю? — спросила Ольга Александровна, поправляя бутылочки с йогуртом на тумбочке и выкладывая контейнер с фруктами из сумки. — Его бабушка попросила помочь мальчику раздобыть телефон. Я тоже тут собрала ему немного покушать, да и зубную щётку. Они только завтра к вечеру прилетят из Мурманска, не смогли купить билеты из-за непогоды.
— Сходи, конечно, только не беги! — я вытащила кусочек яблока из контейнера.
— Я быстро! — пообещала она.
Мама подхватила небольшую спортивную сумочку, в которой явно было что-то ещё, кроме перекуса, зубной щётки и телефона. Ольга Александровна такой уж человек, для неё все дети — это свои дети. Да и если взрослым нужна помощь, она никогда не пройдёт мимо.
Я сгрызла ломтик яблока, поправила вечно сползающие старые очки, взяла в руки свой новый смартфон, проверила камеру. Та на первый взгляд делала приличные снимки, не хуже моей пропавшей под обломками мыльницы. В контактах всего два номера: мамин и Кирсанова. Негусто. Больше некому звонить, больше никто не будет обо мне беспокоиться. Как-то так незаметно получилось, что со школьными друзьями мы постепенно перестали общаться, а в университете новых не нашлось. Чтобы появились друзья, у тебя должно быть время, которое можно с ними провести, а у меня учёба, занятия в студии живописи, подработка и вечная дорога то по электричкам, то в метро. Да и когда у тебя на счету каждый рубль, приходится выбирать: пойти с одногруппниками в студенческое кафе или купить лак, чтобы покрыть курсовые работы. А там и кисти приходится обновлять, и клячка вечно теряется, а холсты, а грунтовка. Мама, конечно, мне очень помогает, оплачивает дополнительные занятия в студии, проезд, наше с ней пропитание и проживание, но даже востребованному учителю в одиночку тяжело растить творческого ребёнка. Вот я и стараюсь немного облегчить ей жизнь. Мне иногда очень хочется разозлиться на маму, чтобы она перестала надрываться, чтобы не стремилась дать мне всё самое лучшее. Но я не могу, она ведь такая хрупкая, что же с ней будет, если я перестану верить в неё.
Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, взяла в руки скетчбук и пенал с карандашами. Когда начинаю рисовать, сама не знаю, не понимаю, во что выльется моя работа, будто мозг в этот момент не контролирует руки. Сделала несколько штрихов, потом ещё, и вот на бумаге рассыпались графитовые пряди. Ещё пару штрихов обозначили скулы, затем последний взмах, и Ангел, умиротворённо спящая, поселилась в моём альбоме, ей теперь не страшен пепел.
— Ого, как красиво! — протянула над моей головой мама.
Я вздрогнула от неожиданности и перевернула скетчбук, пряча рисунок.
— Прости, Зайка, думала, ты слышала, как я вошла, — мама виновато улыбнулась.
— Ты так быстро!
— Да где уж быстро, я и к Лёше зашла, и к Фёдору Степановичу. А кто это? Твоя подруга? Вы учитесь вместе? Очень красивая девочка!
— Нет, мам, это так, вымышленный персонаж, — пробубнила я.
— Ась, ты чего снова хмуришься? У тебя так детально получилось, я подумала, что ты очень хорошо знакома с натурщицей.
— Мам, а ты не знаешь, — я подбирала слова, прежде чем спросить, — мне кажется, я видела одну девушку там в торговом центре. Не знаешь, когда меня нашли, рядом ещё кто-то был?
— Милая, — мама присела на краешек кровати, но не решилась дотрагиваться до меня, наверное, чтобы не причинить боль. Поэтому, едва касаясь, пригладила кончик моей косички, а её глаза наполнились слезами. — Рядом с тобой действительно нашли девушку. Примерно твоего возраста, документы сгорели, а твой студенческий оплавился так, что было не разобрать кто из вас на фото, вы похожи немного. Мне сообщили, что есть неопознанные девушки. Я решила сначала проверить ту, что выжила.
Теперь мне стала понятна истерика мамы в первый день в больнице, почему она так дрожала и боялась ко мне подойти. Там в пожаре я не видела никаких ангелов. Моё травмированное взрывом сознание всего лишь записало на подкорку последнее лицо, что я увидела перед тем, как отключилась. И всё же где-то глубоко в груди едкое чувство вины показало свои щупальца. Вторая девушка погибла.
