ГЛАВА 1
Москва, апрель 1925 года
Прием по случаю дня рождения удался на славу, и хозяйка дома мадам Туманова колыхалась от счастья.
Важная подпись из Наркомфина передал блюдо с нарезанной бужениной сидящему рядом собственному обувному магазину. Мануфактурные ряды вели неспешную беседу с тремя булочными.
За ломящимся от закусок столом сидел цвет московской коммерции. Их жены обменивались последними новостями из мира столичной богемы и ревностно мерялись драгоценностями. Негромкий разговор сопровождался бодрым звоном ножей и вилок.
Сам именинник, Владимир Андреевич Туманов, которого жена ласково называла Вольдемаром, был мужчиной дородным и основательным. Дорогой костюм был сшит лучшим портным совсем недавно: растущее брюшко требовало регулярного обновления гардероба.
Туманов вытер рот салфеткой, и массивный перстень на его руке сверкнул, поймав блики роскошной хрустальной люстры.
— Я должен признать, господа, — сказал он, — что большевики оказались не такими уж страшными.
— Умный человек сможет устроиться при любой власти, — поддакнули мануфактурные ряды.
— Не соглашусь с вами, Петр Кузьмич, — возразил Туманов. — Умному человеку все же нужно безопасное поле и правила игры. Иначе это будет одна сплошная анархия, а мы это в семнадцатом году проходили, и больше не хотим.
— Власти новые, да привычки старые, — подал голос собственный обувной магазин. — Сунул, кому надо, и на тебе, выгодный контракт. Слышали, Куприянов получил на откуп всю мануфактуру для армии? — Все закивали. — Я не буду вам говорить, сколько он занес туда. — Большой палец указал на потолок.
— Особенно мне не говорите, — осклабилась важная подпись из Наркомфина. Дружный смех за столом показал, что шутку оценили.
Услужливая горничная плавно проскользнула в комнату с блюдом холодного осетра в руках. Она была одета в темное закрытое платье и белоснежный передник. Волосы были заплетены в косу, такую же тонкую, как и хозяйка. Водрузив блюдо в центр стола, она собрала опустевшие тарелки и неслышно удалилась.
— Ловка девица. — Дама в горжетке оценила работу. — Моя бы уже пару раз споткнулась, а по дороге на кухню еще и тарелку бы разбила.
— Хорошая прислуга редкость в наши дни, — согласилась Туманова.
— Не уступите?
— Разве что после отъезда. — Туманова лучилась от гордости. — Моего Вольдемара вот-вот должны назначить в торговое представительство в Париже.
— Ах, Париж! — отозвалась гостья напротив. — Как я вам завидую. Я бы все отдала, чтобы хоть на минуту вырваться из этой серой промозглой Москвы. Туда, в кутежи Монмартра, в огни кафешантанов!
— На что бы ты кутила там, Вавочка? — меланхолично заметил ее муж, отправляя кусок осетра в рот. — Советские рубли там не в почете.
— Нельзя быть таким циником, милый. Что бы я ни сказала, тебе непременно нужно вернуть меня с небес на землю.
— Я человек практического склада. Мне на земле привычнее.
Расстроенная мечтательница собиралась возразить, но Туманова не хотела портить день чужими семейными сценами.
— Таких здравомыслящих людей, как ваш муж, редко можно встретить, — дипломатично заметила она.
Вава скривила тонкие губы в некое подобие улыбки и, между упреками мужу и осетриной, выбрала последнее. Насытившись, она стала искать, во что бы еще вцепиться.
Ее взгляд остановился на молодом человеке лет, сидевшем рядом с хозяйкой. Худощавый, лет примерно двадцати, одетый в добротный, но потертый костюм, он выглядел бедным родственником, особенно на фоне увешанной драгоценностями мадам Тумановой.
— Кажется, я вас раньше не видела. — Вава взмахнула ресницами.
— Леопольд Дольников, сын моей приятельницы, — представила хозяйка. — Приехал из Риги.
— Не понимаю, зачем? — всплеснула руками Вава и капризно повела плечами. — Из Европы к нам?
— Лео — большой талант. Такому изумительному голосу тесно в маленькой стране. Согласитесь, одно дело быть первым тенором Балтики, и совсем другое петь в Большом театре.
Присутствующие закивали, заговорили о перспективах, концертах, европейской славе. Молодой тенор слушал, кивал, со всеми соглашался и ел, ел, ел. Уставленный яствами стол производил на него гипнотизирующее впечатление.
— Кладите осетрину, не стесняйтесь, — потчевал его хозяин. — Поди, в поездном буфете не было таких разносолов?
— Представьте, в поезде совсем не было буфета, — ответил Лео. Голос у него оказался приятно бархатистым.
— Нет буфета в поезде? Это неслыханно! — Вава снова всплеснула ручками. — Впрочем, неудивительно. Чего еще можно ожидать от этой варварской страны.
— Мы с другими пассажирами выходили в привокзальные буфеты, — продолжил Лео. — Очень недурственные.
— Не надо оправдываться, здесь все свои. — Вава через стол погладила его руку, вызвав гримасу неудовольствия хозяйки. — Когда пересекаешь границу и въезжаешь в Большевизию, чувствуешь, как утекает воздух свободы, не так ли?
Лео Дольников лишь грустно улыбнулся в ответ. Он смотрел на этих одетых по последней моде людей и вспоминал, что больше всего его поразила одежда жителей Москвы: тулупы и вязаные кофты, завязанные крест-накрест на поясе пуховые платки, выцветшие гимнастерки и разношенные до раздолбанности ботинки и сапоги. Особенную жалость вызывали дети, эти укутанные с ног до головы шары в пальто на вырост с подвернутыми рукавами и подшитыми полами.
Тогда был конец марта, но холод был под стать февралю.
Потом потеплело и стало мокро. Ушли валенки, сменившись штиблетами и туфлями. Вместо шапок и платков появились аккуратные короткие стрижки, обрамляющие лица полные робкой весенней надежды. Они заполняли улицы, сопровождаемые цокотом копыт по булыжной мостовой, перемежавшимся звоном медленно ползущих трамваев. Прежде тихая и сонная Москва стала шумным городом.
Лео вспоминал поезд, где было холодно и сумрачно, постельное белье было сырым, а вода в умывальнике ледяной. Всю дорогу он не снимал пальто и шарф, поскольку боялся простудиться. Он постоянно смотрел в окно, боясь пропустить момент пересечения границы.
Сначала показалась будка латвийского пограничного поста, за ней виднелась арка с надписью «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Между ними лежала присыпанная снегом канава, которая и была границей. Рядом с аркой стоял солдат, одинокий и уставший, в длинной до пят шинели. На плече его висела винтовка с приткнутым к ней штыком.
— Стало быть, Латвия вам не приглянулась, — голос Туманова выдернул Лео из воспоминаний.
— Латвия очень милая страна, но очень маленькая. Там уже есть тенор. Ему едва хватает ангажементов.
— Да уж, двух теноров Латвии не прокормить. — Шутка владельца собственного обувного магазина пришлась гостям по вкусу.
Дребезжащий звонок был едва слышен в гостиной, но музыкальное ухо хозяйки его уловило.
— Даша, открой! — крикнула она в гулкую пустоту коридора. — Это должно быть Павел. Он обещал сюрприз.
— Какой Павел? — спросил ее муж. — Я не знаю никакого Павла.
— Из конторы канцтоваров или как там их называют. — Туманова понизила голос. — Мы специально его пригласили? Ты что, не помнишь?
— Ах, да-да, совершенно вылетело из головы. — Туманов промокнул рот салфеткой. — Разумеется, проси.
В комнату вошел щуплый мужчина с гладковыбритым подобострастным лицом из тех, что приглашают для развлечения публики. Гости едва скользнули глазами по костюму из магазина готового платья, и вернулись к своим разговорам.
— Очень рада вас видеть. — Туманова протянула ему обе руки, и гость прижал свои тонкие губы к каждой из них по очереди. — Прошу любить и жаловать, господа, Павел… Как вас по батюшке?
— Павел Дмитриевич Репин, к вашим услугам, — произнес он извиняющимся тоном, как если бы осознавал нелепость нахождения своей щуплой фигуры рядом с массивными телами остальных гостей.
— Да-да, — махнула Туманова рукой и смерила гостя тревожным взглядом. — Вы один?
— Нет, что вы, как можно. Я же обещал.
Павел сделал шаг назад и эффектным жестом фокусника протянул руку. В комнату вплыл букет роз, а вслед за ним роковое создание, одетое в нечто переливающееся и, судя по заметавшимся завистливым взглядам дам, сногсшибательно-модное.
За столом ахнули. Мужчины медленно поднялись. Туманов тоже хотел встать, но один неловкий взмах рукой — и пуговица на его рукаве запуталась в бахроме скатерти.
— Виктория! Боже мой! — зашелестели голоса. — Не может быть!
— Господа, прошу любить и жаловать, несравненная Виктория Лернер! — Голос Павла закончил представление на высокой ноте, как и подобает опытному конферансье.
— Ах, какой приятный сюрприз! — защебетала Туманова.
— Дайте же, — сказала Виктория низким, неожиданным для такого хрупкого существа, голосом. — Дайте мне посмотреть на вас. — Ее пронзительные глаза в обрамлении густо накрашенных ресниц впились в массивное тело хозяйки. Гости, затаив дыхание, ждали окончания осмотра. — Вы сокровище. — Виктория вынесла свой вердикт, после чего вручила букет зардевшейся Тумановой. — Вы — редкая драгоценность. Ваш муж это знает?
Туманов, наконец, смог освободиться из объятий бахромы, встал из-за стола и поклонился:
— Уверяю вас.
Виктория подплыла к нему, жадно окинула взором, как если бы хотела проглотить целиком, обняла и поцеловала в лоб. — Берегите её.
— Прошу к столу, — повторила свое приглашение хозяйка, но Виктория направилась к роялю изломанной походкой.
— Шампанского, господа, — засуетился хозяин. — Налейте божественной Виктории шампанского.
Павел подхватил два искрящихся бокала и проследовал за ней к роялю. Виктория медленно стянула перчатки одну за другой, села за рояль и начала наигрывать мелодию популярного романса. Павел протянул шампанское своей спутнице. Она прервала мелодию, взяла бокал и, сделав глоток, поставила его на рояль.
Павел перехватил ее руку и задержал в своей. Его пальцы нежно гладили ее ладонь, в то время как взгляд его был прикован к перстню в форме бабочки.
— Интересная вещь. Изумруды редкой чистоты. Должно быть немалых денег стоит.
— Как это пошло все мерить на деньги. — Виктория отняла руку и ударила по клавишам. — Ах, зачем эта ночь так была хороша…
Пока она пела, собравшиеся с любопытством рассматривали диковинную гостью.
— Интересная женщина, — отметили мануфактурные ряды.
— С такой и в Париж не стыдно прокатиться, — согласилась сеть булочных.
— Говорят, она внебрачная дочь князя Голицына и какой-то француженки. Появилась в Москве месяца три назад. Эдакая Настасья Филипповна наших дней. Заполучить ее в дом совершенно невозможно. Завтра вся Москва будет говорить о нас.
Нина Павловна Туманова раздувалась от гордости, в глазах ее плескалось самодовольство. Она переводила взгляд с одного гостя на другого: оценили ли по достоинству высоту приема и изысканность общества.
Энтузиазм хозяйки несколько иссяк, когда глаза ее остановились на Лео. Мальчик ел взглядом гостью с тем же обожанием, что и осетрину. Туманова уже собралась попенять Лео на отсутствие хороших манер, когда ее грубо прервали.
Громкие фортепьянные аккорды заглушили шаги троих мужчин вошедших в комнату. Испуганный женский визг оборвал музыку. Эти трое отличались от остальных не только осанкой, покроем костюмов и манерам.
У них в руках были пистолеты.
— Ша! — выкрикнул тот, что стоял ближе к двери. Верхнюю часть его лица закрывал картуз, напяленный по самые глаза-щелочки, снизу оно было обрамлено клочковатой бородкой.
— Всем сидеть т-тихо! — сказал тот, что стоял в центре. Несмотря на прохладу апрельского вечера, он был без пальто. Френч и галифе мало шли к его приземистой фигуре, но, похоже, его это мало волновало. — Одно резкое движение — и пуля в лоб. Я п-понятно излагаю?
Люди за столом нервно закивали.
— Все из карманов на стол. Дамы снимайте ваши цацки. Джентльмены вам новые купят.
Пока заикающийся главарь держал гостей на мушке, его подручный в картузе достал из кармана холщовый мешок пошел к гостям. Жены нервно вынимали из ушей и снимали с шей и пальцев драгоценности. Их мужья клали перед собой золотые и серебряные портсигары и часы.
Лео Дольников сидел, не шелохнувшись. Он смотрел на бандита, который передвигался от одного гостя к другому, забирая добычу, и ждал своей очереди.
Вот сейчас человек с револьвером подойдет к нему, а ему нечего предложить грабителю. Ни денег, ни часов, ни золотых запонок. Тот наверняка не поверит, разозлится, направит на него ствол и…
Бандит не заметил тенора и сразу перешел к сидевшей рядом хозяйке квартиры. Следом за чувством облегчения поднялась волна негодования.
Что же это получается? Новый мир, который принесла революция, ничем не отличается от старого? Грабители видели, что у него нет средств, и потому не считали его за человека. Так ведь то же самое и при царе было. Зачем же тогда было переворот устраивать?
Тем временем второй грабитель сорвал плюшевое покрывало с комода и завернул в него меховые горжетки с плеч взволнованных дам. Туда же отправились шубы из передней и два серебряных подсвечника со стола.
Когда собиратель колец подошел к роялю, Павел безропотно положил ему в мешок свой кошелек. Он хотел добавить дешевую булавку для галстука, но грабитель отодвинул его плечом и протянул мешок Виктории. Там посмотрела на него с вызовом и не шелохнулась.
— Мадам, не напрягайте публику. — Главарь качнул пистолет в ее сторону.
Кольцо Виктории отправилось в мешок. Она взяла бокал. Человек с пистолетом направил ствол ей в лицо. Дерзко глядя ему в глаза, Виктория выпила шампанское до дна.
— Я вижу, мадам любит к-красивую жизнь. — Он повернулся к своим и негромко приказал. — Все, уходим.
Двое с мешками полными добычи направились к выходу. Последним, прикрывая их отход, шел главарь. Как только за ними хлопнула входная дверь, морок, наведенный налетчиками, спал, и гости шумно выдохнули.
— Воды! — кричала мадам Туманова. — Даша, подай воды!
— Даша, беги за городовым! — настаивал ее муж. — То есть, за милицией.
Все вскочили из-за стола, заметались. Кто-то, схватившись за сердце, упал на диван. Кто-то начал пересчитывать в уме потерянную сумму. Павел стоял у рояля, вцепившись в крышку побелевшими пальцами. Он тяжело дышал, и по лицу его катились крупные капли пота.
— Голубчик, что с вами? — Туманов подошел к нему и участливо заглянул в глаза. — Вам плохо? — Не дождавшись ответа, он повернулся к жене. — Где у нас сердечные капли?
— В шкафчике на кухне. Я сейчас принесу.
— Потерпите немного, — Туманов ободряюще погладил Павла по плечу. Затем он оглянулся вокруг и спросил:
— А где Виктория?
