Глава 6. Доклад сэра Генри Маха-Гранде на Совете Высочайших и Мудрейших. Архиспецифичность.
Кто рожден, тот и смертен
Первое правило мира
Объект столь пристального нашего внимания являлся типичным представителем вида Homo sapiens, вида, который совершенно искренне считал себя единственными носителями разума и конечным звеном пищевой цепочки на этой планете и столь же искренне заблуждался и в том, и в другом утверждениях.
В традициях данного вида временные характеристики бытия любого его представителя, как правило, описывались трехступенчатой шкалой: родился, созрел и умер.
Первая стадия — рождение — представляет собой медленный и достаточно травматичный процесс проникновения в этот мир через гениталии материнской особи. Забавно, что в некоторых конфликтных ситуациях представители данного вида словесно побуждают друг друга проделать сей процесс в обратном порядке, как будто помнят те незапамятные времена, когда такое еще было возможно.
Вторая стадия — зрелость — обозначает наступление способности принятия самостоятельных решений. Иногда, ошибочно, данный этап обозначают наступлением какого-либо конкретного события, как-то: женитьба или замужество, зачатие (то есть подготовка к последующему проникновению в этот мир) детей, окончание всевозможных обучающих и воспитательных заведений, называемых «университеты» и тому подобное. Иногда зрелость наступает постепенно, в течении довольно протяженного промежутка времени, но в большинстве случаев, несмотря на кажущуюся неизбежность данного этапа, на самом деле, она не наступает вовсе.
Третий этап — смерть — прекращение существования в этом мире, как единого целого, наступающее в следствии крайнего изнашивания либо необратимого повреждения самой грубой, физической, то есть материальной оболочки, называемой «тело», которое является обязательным условием сознательного, частично сознательного или неосознанного присутствия в этом мире, называемого «жизнью». Вот на данном-то этапе представители этого вила и реализовывают свое предназначение в виде звена пищевой цепочки, являясь пищей для различного рода сущностей: от микроорганизмов, пожирающих их физическую, телесную оболочку, до всевозможных богов и демонов, питающихся иными, более тонкими, нематериальными оболочками.
С другой, так называемой телеологической точки зрения, существование отдельных индивидов, как правило, оценивается трояко, путем поиска ответов на следующие вопросы.
Во-первых, оставил ли индивид после себя наследников — то есть сумел ли посредством кооперации с другим индивидом противоположного бытийного модуса, называемого «полом», протащить в этот мир других индивидов, при условии, что эти другие смогли пережить его самого?
Во-вторых, какими действиями в процессе своего существования утруждал себя, помимо отправления естественных потребностей, поддержания своей жизнедеятельности и решения вопросов, отраженных в вопросе первом?
И в-третьих, какое наследство или наследие оставил после себя данный индивид — в смысле наличных и безналичных денежных средств, недвижимости, а также различных всевозможных нематериальных ценностей — в виде учений, вклада в развитие существующего фольклора или светлой памяти о себе?
Весьма иронично, что однозначно ответить на эти три вопроса возможно лишь по прошествии третьей стадии существования индивида — то есть тогда, когда он, по устоявшемуся выражению, уже «отошел в мир иной», и когда сами эти вопросы для этого индивида уже не имеют никакого значения.
Что касается нашего объекта, объекта Ч., то мне следует с самого начала заметить, что он в этом отношении является архиспецифичным, то есть в крайней степени отличающимся от большинства других представителей своего вида.
И в первую очередь это касается того, как он, этот объект, родился. Все дело в том, что он родился… мертвым.
Вот, послушайте…
«Наверное, этот день я не забуду никогда. Под конец моей смены неотложка привезла еще одну женщину. Очень тяжелую…
Она рожала и умирала. Умирала и рожала.
Она билась в страшных судорогах, иногда на несколько минут застывая в кататоническом ступоре. Закатились вверх невидящие глаза, изо рта шла пена. На шее, словно жгуты, вздулись вены, прерывистый хрип…
Рядом бригада токсикологов спорила с нашим анестизиологом.
Наглоталась таблеток… Разных… Одни вызвали преждевременные роды, а другие… Другие медленно, но неудержимо гасили мозговую активность. До нуля… А там — дыхательный и сердечный центры. Так что, времени у нас в обрез…
Спор не пустяковый. Сейчас малейшая ошибка может оказаться фатальной.
Пару раз до моего уха донеслось слово «антидот». Какой, к чертям, антидот? В такой-то мешанине.
Наверное, это суицид… То есть пока только попытка… Пока… Пока мы не сдались…
Попытка свести счеты с жизнью или просто психоз… Кто же сейчас разберет.
На меня надели стерильные перчатки, закрепили маску. За всеми этими приготовлениями я не заметил, что спор утих. Все вопросительно смотрели на меня. Все-таки, сегодня, последнее слово за мной…
— Комаров, общий! — скомандовал я анестезиологу — Мне полная неподвижность нужна. Извлечем плод — и делайте с ней, что хотите. Без этого вам ее все равно не спасти…
А потом, все как во сне. Первый надрез скальпелем… Матка… Лопнувший плодный пузырь… Мальчик… Застрял в родовых путях… С пуповиной, затянутой вокруг шеи…
Ноль… Ноль по шкале Апгар.
Когда ребенка уже увезли в реанимационное, я зашил пациентку и кинул Комарову:
— Все, зови токсикологов. А я… я разбился в лепешку…
И на ватных ногах я вышел из операционной в санбокс, где скинул с себя перчатки, маску, костюм и прямо в вымокшем насквозь халате, лег на кушетку и долго смотрел в потолок немигающим взглядом.
Потом, уже после душевой, после стакана крепкого чая, немного посвежевший, хотя и после шести сверхурочных часов, я пошел в ординаторскую, где планировал вздремнуть пару часов до утра, чтобы первым же автобусом уехать домой.
Проходя мимо реанимационной, я заглянул и нашел кувез с биркой, на которой было написано:
Ильчев Комаров
Да, у нас, если фамилия ребенка неизвестна, пишут фамилии принимавших роды врачей.
Я посмотрел на датчики. Датчик сердцебиения показывал ровную прямую линию…
Да, иногда мы проигрываем… Проигрываем в этой безжалостной схватке.»
Так заканчивается дневник замечательного человека, Врача с большой буквы Ильчева Виталия Сергеевича. Этот дневник позже был издан, и тогда он послужил замечательным учебником жизни для многих молодых медиков. Но тогда, в ту ночь…
Ильчев сел за стол в ординаторской и записал эти воспоминания. Потом он выпил еще кружку чаю и с тяжелым сердцем лег спать на кушетку, заведя себе будильник, чтобы попасть на первый автобус в шесть часов утра.
Спал он беспокойно — возможно, снилось ему, как он все еще борется за жизнь этого мальчика.
На первый автобус доктор Ильчев не попал — он скончался в четыре часа тридцать минут от обширного инфаркта. Его тело обнаружила в ординаторской уборщица в девять часов утра.
Часом ранее, в восемь часов, консилиум врачей посетил реанимационное отделение. Осмотрев новорожденного, на бирке у которого красовались фамилии докторов Ильчева и Комарова, консилиум пришел к выводу, что несмотря на серьезную недоношенность, основные показатели его жизнедеятельности находятся в приемлемых рамках, и жизни его ничего не угрожает.
