Генезис и развитие метафизической мысли в России

И. В. Гребешев, 2016

В монографии дается комплексный анализ становления и развития метафизики в русской философии в ее различных аспектах и направлениях. Обосновываются методологические принципы изучения, прослеживаются предпосылки развития и различные влияния на русскую культуру и философию. Анализируются такие важнейшие аспекты метафизического знания, как онтологический, гносеологический, антропологический и политический, в рамках которых рассматриваются проблемы трансцендентно-имманентного синтеза в понимании Абсолюта, соотношения веры и знания, антроподицеи, антропотеодицеи и др. Вскрываются противоречия и намечаются пути дальнейшего развития как на почве традиции русской философии (всеединство, софиология, имяславие, метафизика веры), так и в качестве элемента всеобщего историко-философского процесса и развития духовной культуры. Книга предназначена для всех интересующихся историей русской философии и духовной культурой. Авторы – профессора кафедры истории философии РУДН, издавшие монографии «Метафизика веры в русской философии» (М., 2014. С.А. Нижников) и «Метафизика личности в русской философии XX века» (М., 2008. И.В. Гребешев), «Диалог философских культур: Запад – Восток – Россия» (в соавторстве. М., 2013). В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Генезис и развитие метафизической мысли в России предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Часть 1. Метафизика в русской культуре: генезис и черты

1. Становление и периодизация

Без метафизики нет философии, есть лишь неопределенная любовь к чему-то туманному, определяемому как мудрость. Или философия вовсе вырождается в различные виды позитивизма, сциентизма и постмодернизм, которые сегодня празднуют свою пиррову победу. Метафизика есть учение о первоначале всего сущего и его конечных судьбах, поэтому в ее лоне с неизбежностью возникают как ее подразделы эсхатология и сотериология, софиология и имяславие, метафизика веры и персоналим, философия воспитания и образования, историософия и философия политики. Именно эти направления получили наиболее глубокую разработку в отечественной мысли. Тем не менее к концу XIX века возобладало мнение, что в России вообще нет философии, что «русский ум не расположен к философским мудрованиям», а начатки философской культуры всецело были привнесены с Запада, то есть заимствованы.

Алексей Иванович Введенский (1861–1913) в работе «Судьбы философии в России» (1898) выступил с критикой этой точки зрения, считая, что «философия у нас существует не вследствие искусственного насаждения, а вследствие глубокой потребности, удовлетворяемой вопреки всевозможным препятствиям». Тем не менее он признавался, что «наша философия, как и вся наша образованность, заимствованная». Но тут же добавлял, что «так оно и должно быть: большее или меньшее заимствование и подчинение чужим влияниям — это общий закон развития философии любого европейского народа». Он делал вывод (в котором не ошибся), что «скоро философия и у нас непременно достигнет такой же высоты развития и такой же силы влияния, как и в наиболее культурных странах, разумеется, если не встретятся какие-нибудь препятствия чисто внешнего характера»[1].

Вместе с тем, исследуя этапы исторического развития философии в России, он пришел к выводу, что его определяют «внешние препятствия», связанные прежде всего с отношением власти к философии. Эти препятствия обусловили три периода: подготовительный, начавшийся с открытием Московского университета в 1755 году; период господства германского идеализма, закончившийся закрытием кафедр философии в русских университетах; с 1863 года «период вторичного развития», который должен привести русскую философию к расцвету.

Критиком методологических установок историко-философской концепции А.И. Введенского явился Эрнест Леопольдович Радлов (1854–1928). В «Очерке истории русской философии» (1912) он выступил против трехчленной периодизации Введенского, справедливо утверждая, что нельзя отождествлять русскую философию с той, которая преподавалась в Московском университете. Также нет оснований, считал он, выделять немецкий идеализм в особый (второй) период, поскольку господство немецкой мысли в русской философии чувствовалось всегда. Родоначальником русской философии Радлов, как и некоторые другие исследователи, считал Г.С. Сковороду (1722–1794). Радлов предлагал двухчленную периодизацию истории русской философии: подготовительный период (до Ломоносова) и построительный (от Ломоносова и далее). Эта точка зрения получила наибольшее распространение в отечественной историографии до середины XX века.

Следующая точка зрения может быть представлена Густавом Густавовичем Шпетом (1879–1937) в его «Очерке развития русской философии» (1922), где он крайне уничижительно оценивает русскую философию. «История русской философии, — пишет он, — есть история донаучной философской мысли — история философии, которая не познала себя как философию свободную, неподчиненную, философию чистую, философию-знание, философию как искусство… Русская философия по преимуществу философствование. Поэтому ее темы редко бывают оригинальны, даже тон — ей задан». Русская философия, по его мнению, в лучшем случае представляет собою лишь философствование на морально-мировоззренческие темы.

Причину столь низкого уровня развития философского знания Шпет видит в «невегласии»:

«Невегласие есть та почва, на которой произрастала русская философия. Не природная тупость русских в философии, как будет показано ниже, не отсутствие живых творческих сил, как свидетельствует вся русская литература, не недостаток чутья, как доказывает все русское искусство, не неспособность к научному аскетизму и самопожертвованию, как раскрывает нам история русской науки, а исключительно невежество не позволяло русскому духу углубить в себе до всеобщего сознания европейскую философскую рефлексию. Неудивительно, что на такой почве произрастала философия бледная, чахлая, хрупкая. Удивительно, что она все-таки, несмотря ни на что, росла»[2].

Русская философия с первых своих шагов испытывала тягчайший гнет со стороны религиозной идеологии и государства, университетское же образование находилось под влиянием посредственной вольфианской философии. В таком состоянии «невегласия» русская мысль пребывала до середины XIX века. Трудно сказать, к каким бы выводам пришел автор, анализируя дальнейшее развитие русской философии, однако вторая и третья части «Очерков» не сохранились после ссылки и расстрела Шпета в годы сталинского террора.

Ясно, что методологический подход Г. Шпета односторонен и узок. Он применяет критерий научности к философскому знанию, выработанному в некоторых течениях новоевропейской философии, в связи с чем он признает философию «только как знание» в узком смысле этого слова. Для него философия, где бы она ни возникла, всегда одна и та же, ибо язык науки един, так же как он един для математики, кристаллографии и т. д. Понятие национальной философии для Шпета то же самое, что деревянное железо. Такой подход к философии и ее пониманию не выдерживает критики. Существо философского знания здесь не затрагивается. Вот как отзывается о Шпете В. Зеньковский: «Шпет, написавший прекрасное исследование по истории русской философии, вообще отвергает философичность мысли почти у всех русских мыслителей. Шпет — фанатический последователь Гуссерля, и философично в его понимании лишь то, что соответствует взгляду Гуссерля на философию». Зеньковский обличает Шпета в «сектантском исповедании гуссерлианства». Гуссерль, как известно, хотел превратить философию в «строгую науку».

С внешней стороны в представленных точках зрения есть доля истины: первые профессора Московского университета приглашались из Германии, где до конца XVIII века господствовала вольфианская школа. Преподавание велось в основном на латинском языке. Но общая оценка истории русской философии со стороны рассмотренных концепций, начало ее становления и периодизация уже устарели и не могут быть признаны адекватными. Чтобы ответить на вопрос о времени возникновения и характере русской философии, необходимо шире взглянуть на ее предмет и метод. Авторы же рассмотренных концепций стремились не столько к объективному анализу прошлого русской мысли, сколько пытались подвести историческую базу под собственное видение. Так, например, представители академической и университетской философии почти не обращались к истории древнерусской духовности. А ведь еще Н. Чернышевский говорил, что «…можно не знать тысячи наук и все-таки быть образованным человеком, но не любить историю может только человек, совершенно не развитый умственно».

Однако еще долгое время исследователи не могли осознать русскую философию как особый феномен, уникальное явление, ускользавшее от слишком прямолинейных сравнений с западной схоластической, возрожденческой или новоевропейской философией. Между тем уже в 1839 году вышла книга архимандрита Гавриила (в миру В.Н. Воскресенского, 1795–1868), где он впервые в отечественной историографии попытался начать отсчет истории русской философии не с XVIII, а с XI–XII веков. Им была высказана здравая мысль: «Каждый народ имеет свой особенный характер, отличающий его от других народов, и свою философию, более или менее наукообразную или, по крайней мере, рассеянную в преданиях, повестях, нравоучениях, стихотворениях и религии». Уже он отметил практический характер древнерусской мудрости, ее тяготение к художественному выражению идей, к живому образному слову. Тем не менее специальных исследований по древнерусской философии не было до конца XIX века.

В 1891 году одна из самых первых исследователей древнерусского наследия Мария Владимировна Безобразова (1857–1914) обратилась к современникам с призывом «внести в общую сокровищницу работу наших предков», однако и тогда на него никто фактически не откликнулся. Это связано не только с историческим и духовным невежеством, но и с пустившим глубокие корни европоцентризмом, возобладавшим в отечественной науке. В связи с этим можно констатировать, что дело заключается не в отсутствии философских идей и концепций в рамках русской культуры, а в отсутствии достаточно эффективной методологии их выявления и анализа. М.В. Безобразова «отцом русской философии» называла Иоанна экзарха Болгарского, полагая, что его переводы византийских сочинений способствовали созданию славянской философской терминологии.

Противоположную Шпету точку зрения в отношении русской философии и ее истории занял также В.В. Зеньковский. В своей двухтомной «Истории русской философии» он пытался реконструировать историю отечественной мысли через «схему секуляризации», что позволило включить в нее то, что ранее выпадало из поля зрения исследователей, прежде всего обширный пласт культурно-религиозной проблематики. «У философии, — считает Зеньковский, — не один, а несколько корней… Философия есть там, где есть искание единства духовной жизни на путях ее рационализации». Вместе с тем он полагал, что самостоятельное творчество в области философии, его начатки в России можно обнаружить лишь со второй половины XVIII века[3].

Между тем Михаил Александрович Маслин (р. в 1947) указывает, что существует «разрыв между реальным существованием русской философской мысли, восходящей ко времени Крещения Руси, и ее осмыслением», что привело к ряду предубеждений относительно начала русской философии, которые разделял даже В.В. Зеньковский. «В настоящее время, — делает вывод М.А. Маслин, — включение периода XI–XVII веков в общий контекст развития отечественной мысли является обязательным элементом научного истолкования русской философии, претендующего на полноту, объективность и целостность. Иные точки зрения, ограничивающие ее бытие последними двумя столетиями или ведущие разговор о существовании русской философии со времен славянофильско-западнических дискуссий, следует считать вышедшими из научного употребления. Рецидивы их периодического появления в современной литературе являются результатами субъективистских установок, формирующихся до начала научного исследования»[4].

2. Черты и особенности

Согласно В.Ф. Эрну, в изучении русской философии существуют трудности двоякого рода: общественно-психологические и философско-методологические. Первые трудности сформированы следующими обстоятельствами:

«Двухвековое ученичество у Запада создало особую, глубоко залегшую складку в нашей общественной психологии. Мы заранее, так сказать, априорно, до всякого фактического исследования, склонны отдавать предпочтение всему, что не наше, преклоняться восхищаться и увлекаться всем пришедшим издалека. У нас не хватает внимания к нежным, оригинальным и обильным всходам нашей собственной культуры, и можно смело сказать, нет другой культурной нации в мире, которая бы так мало сознавала свои духовные богатства, так мало ценила возможности, ей предстоящие, как Россия».

Алексей Иванович Введенский

Эрнест Леопольдович Радлов

Густав Густавович Шпет

Мария Владимировна Безобразова

Русская мысль, по его мнению, «существенно оригинальна», так как «трем основным чертам новой европейской философии: рационализму, меонизму, имперсонализму — восточнохристианское умозрение противополагает логизм, онтологизм и существенный всесторонний персонализм». Исходя из этого Эрн приходит к спорному выводу, что «неоригинальные направления русской мысли (материализм, позитивизм, теперь неокантианство), будучи страстными отголосками западноевропейских философских настроений, каким-то роком обречены на фатальное бесплодие и невозможность чего-нибудь творчески порождать. Русская мысль бессильна творить в меонической атмосфере западноевропейского рационализма…»[5].

С этими суждениями, конечно, не все были согласны, и прежде всего С.Л. Франк, вступивший с Эрном в полемику. Но попытаемся далее осветить то, что Эрн называл философско-методологическими трудностями восприятия и изучения отечественной мысли.

Определение философии, наиболее часто встречающееся в учебной литературе, квалифицирующее ее как науку особого рода об общих законах бытия и мышления, является весьма упрощенным. Оно препятствует пониманию качественного своеобразия русской философии. Философия может стремиться конституировать себя по подобию науки. Это одна из распространенных в современном мире тенденций, проявляющая себя, в частности, в позитивизме. Но превращение философии в науку означает не ее торжество, а потерю своей специфики, своего предмета. Уже в античной философии мы видим различные школы и типы философствования. Сократ, например, не писал никаких сочинений, вся его философия представлена в остроумных диалогах и в том, что можно назвать практической моралью. Платон выражал свои мысли в диалогах, равно принадлежащих античной философии и литературе. Аристотель же тяготел к энциклопедизму и формально-логическому изложению своих идей. Подобное размежевание и вместе с тем взаимное дополнение различных типов философствования характерно для всей европейской и мировой философии. В современной философии это, с одной стороны, различного рода позитивизмы, а с другой — экзистенциализм, выражающий себя в литературной форме. Разнообразие философских стилей обнаруживается и в русской философии, где, однако, преобладал метод художественно-образного философствования, а не аристотелевская традиция понятийно-аналитического мышления. В средние века философия также понималась не только как отвлеченное теоретизирование, но и как практическая мораль. Начиная с «философии пустыни», творчества восточнохристианских отшельников, «духовная философия» становится равнозначной понятию «монашеская жизнь», что было не только развитием религиозного мировоззрения, но и продолжением сократовского понимания философии как жизнеустроительного учения. Именно поэтому Нестор в «Житии Феодосия Печерского» говорит о том, что тот превзошел философов своей мудростью. В свете такого понимания обширная агиографическая литература вполне может стать объектом философского рассмотрения.

Исходное представление о философии, приписываемое еще Пифагору, как любови к мудрости («любомудрие» — по-славянски) и содержащееся в самом термине «философия», вполне соответствует отечественному ее пониманию. В древнерусской духовной культуре на первое место выступает нравственно-эстетический аспект, а не формально-логический, доминирующий в современном сознании. «Мудрость прекрасна, она достойна восхищения, преклонения и любви (в духе платоновского эроса) — так мыслили древнерусские люди, и мы не можем игнорировать подобное их представление о философии»[6].

Интересному анализу русская философская мысль была подвергнута отечественными мыслителями-метафизиками начала XX века. Среди них видное место занимает С.Л. Франк. В докладе, прочитанном на немецком языке в 1925 году в Берлине и получившем название «Русское мировоззрение», он выделяет следующие черты отечественного типа мышления: преобладание интуитивизма, «стремление к позитивному, религиозно-метафизическому мировоззрению»; тяга к реализму, онтологизму, «предубеждение против индивидуализма и приверженность к определенного рода духовному коллективизму», соборности. Свойство русского онтологизма — «познание через переживание», стремление к целостности, к последней высшей ценности; поиски всеединства на фоне антропоцентризма и в рамках теоцентризма; историософичность — постоянное обращение к вопросам о смысле истории; эсхатологичность, панморализм, социологизм, литературоцентризм и др.

Вместе с тем Франк утверждает, что «русский дух решительно эмпиричен: критерий истины для него — всегда в конечном счете опыт», однако в основе всего русского мышления лежит особое понимание опыта, что привело к «самобытной национальной русской теории познания, совершенно неизвестной Западу». В чем же суть этой гносеологии?

«Совершенно замечательно, что русская философия — так же как и немецкая философия со времен Канта — на свой манер строится на теории познания и что, следовательно, гносеология имеет для нее не менее основополагающее значение, чем для немецкой. Правда, в совершенно ином смысле, чем для последней… Как чистая и строгая наука, точнее, как наука, цель которой — контролировать границы научного познания и предостерегать от любого дерзкого метафизического исследования, направленного на само бытие, она кажется весьма удаленной от мировоззренческих вопросов и в определенном смысле находится по отношению к ним в постоянной конфронтации»[7].

Иными словами, теория познания в России органически вырастает из метафизики. П.А. Флоренский в работе «К почести вышняго звания» (1906) отмечает следующее:

«Наши философы стремятся быть не столько умными, как мудрыми, не столько мыслителями, как мудрецами.

<…> Стремление нравственное, сознание религиозное… одним словом, жизнь вне кабинета только и представляется нам жизнью до дна серьезною, всецело достойною. И вместе с тем каждая научная дисциплина неудержимо стремится к жизненному, непосредственно деятельному положению, спешит выявить свое отношение к религии, морали, политике, общественности… А в конечном итоге все нити сходятся в одном узле — религии, потому что в России и сам афеизм по-своему религиозен, сам позитивизм метафизичен.

Василий Васильевич Зеньковский

Михаил Александрович Маслин

Владимир Францевич Эрн

Семен Людвигович Франк

<…> Стремление к абсолютности неразрывно связано с русским духом. Если оно не находит себе выхода в религии, то делается разрушительною силою в других сферах деятельности, и конечные формы разрываются под напором бесконечного стремления. Научное, условное, полезное не удовлетворяет русский дух…»

Античный идеал мудреца, получивший свое высшее раскрытие в святоотеческом представлении о монахе как христианском философе, нашел себе лучшую почву в России, «тут идеал философа-монаха, созерцателя-аскета, гностика акклиматизировался и дал сочные всходы»[8]. Молитва становится «методом философствования», делающегося возможным лишь после подготовки разума аскетикой. Многим отечественным мыслителям свойственно соединение научных устремлений с аскетикой и библейскими размышлениями.

Архимандрит Иоанн (в миру И.Н. Экономцев, р. в 1939) выделяет следующие черты русского сознания: идею личного спасения и принцип соборности как оказавшиеся созвучными с укладом жизни и нравственными понятиями славян; образно-символическое восприятие мира и максимализм — стремление достигнуть Абсолюта, причем сразу, немедленно, одним усилием воли. Нередко из литургизма вырастало и обрядоверие. Русская святость воплощена прежде всего в русских святых, старчестве. К чертам святости можно отнести смирение, жертвенность, жажду чистоты, чуткость и любовь к ближнему, всечеловечность[9].

Уже Ф.М. Достоевский, говоря о психологическом типе русского человека, выделял две черты: это «потребность хватить через край» и «потребность страдания». Это «хватить через край» есть «потребность в замирающем ощущении, дойдя до пропасти, свеситься в нее наполовину, заглянуть в самую бездну и…броситься в нее как ошалелому вниз головой… Иногда тут просто нет удержу. Любовь ли, вино ли, разгул, самолюбие, зависть — тут иной русский человек отдается почти беззаветно, готов порвать все, отречься от всего, от семьи, обычая, Бога». Но зато с еще большей силой и глубиной происходит покаяние и преобразование больной души, ее очищение и просветление (XXI, 36)[10].

Н.А. Бердяев в «Русской идее» (1946), отталкиваясь во многом от Достоевского, выделял следующие черты русского сознания: поляризованность, мессианизм, преобладание дионисийского начала над аполлоновским. Г.П. Федотов говорит об особенностях межличностных отношений в России, удивительной их мягкости и легкости, ибо «здесь нет чужих», а «наши величайшие люди сродни последнему мужику “темной” деревни». Однако при всем многообразии оценок и черт отечественные философы-метафизики были едины в том, что утрата веры порождает общественный недуг, ведет к культурному кризису.

Павел Александрович Флоренский

Архимандрит Иоанн (Игорь Николаевич Экономцев)

Федор Михайлович Достоевский

Николай Александрович Бердяев

По Бердяеву, «свойства русского национального духа указывают на то, что мы призваны творить в области религиозной философии». Однако «читаются и воспринимаются легко в основном социально-критические идеи, а метафизика русских мыслителей по-прежнему остается малоизвестной массовому читателю». Между тем в России глубокая мысль развивалась именно в русле метафизики, когда, по словам Достоевского, «не нужен миллион», а «главное — мысль разрешить».

Согласно Зеньковскому, «русская философия в такой же мере “служанка” православия, в какой философские доктрины Э. Жильсона и Ж. Маритена “обслуживают” католицизм, а К. Барта или П. Тиллиха — протестантскую религию». «Религиозное сознание, — считает Зеньковский, — если оно оплодотворяет все силы духа, неизбежно и неизменно порождает философское творчество, и вовсе не нужно при этом думать, что философская мысль всегда и всюду рождается из сомнения». Вместе с тем он полагал, что русская философия по преимуществу антропологична, а не теоцентрична, моральна, а не космологична. Ей свойственна социальная и историософская проблематика. Русские философы исходят из понятия действительности как «…целостности, синтетического единства всех сторон реальности…»[11] (холизм).

Одной из характерных черт отечественной мысли, таким образом, является ее этико-метафизическая направленность. В новоевропейской философии разум и мораль отождествляются. Русская философия выработала свои критерии определения духовного познания и морали, не сводимые к рассудку. Вслед за славянофилами В.И. Несмелов и другие представители русской философии выступали против «самозакония» и автономии разума, полагая, что нельзя отождествлять разумность поступка и его нравственное достоинство, смешивать понятия «разумный» и «нравственно-добрый». Ведь можно совершить очень хитро самый недостойный поступок.

Сократ учил, что благо человека надо искать в самом человеке. Несмелов в своем труде «Наука о человеке» (1905) также считал, что если «люди ищут блага вне себя самих, то они ошибаются, и если они признают средства жизни за конечную цель ее, то они обольщаются», ибо за все сокровища мира нельзя купить то, что составляет человека, то, что, в сущности, и есть человек, — живого человеческого духа, который, собственно, и должен стать предметом изучения. Несмелов утверждал, что философия возникает из потребностей жизни, а человек — единственная абсолютная ценность в мире. Если бы люди осознали это, то всеми силами стали бы стремиться к развитию своей собственной природы.

Георгий Петрович Федотов

Михаил Николаевич Громов

Для живой нравственности, иллюстрирует свои рассуждения П.Д. Юркевич, требуется светильник и елей, поэтому «по мере того, как в сердце человека иссякает елей любви, светильник гаснет: нравственные начала и идеи потемняются». Соотношение между светильником и елеем выражает соотношение между головой и сердцем. Опираясь на сказанное, Михаил Николаевич Громов (р. 1943) определяет кардиогносию как сущностную черту отечественного философствования, «ибо в нем тема любви и сердца занимает особое место:

«Разум, как соединяющий иррациональную глубину и рациональную структуризацию, призван сочетать их в должной гармонии, памятуя о первичности сердца и вторичности рассудка. Разум, опирающийся на сердце, подлинно плодоносен, опирающийся же преимущественно на рассудок, — способен к формально упорядочивающей, по-своему полезной, но творчески скудной и не несущей мощных импульсов деятельности.

Систематизация и формализация суть заключительная стадия развития мысли, за которой следуют ее окаменение и стагнация. Рождение мысли связано с сердцем, страстью, преодолением инерции, победой жизни. Это всегда прорыв в новое, что не осуществимо рассудочным путем»[12].

Из этого вытекают такие черты русской философии, как исповедальность, эмоционально-взволнованный характер изложения мыслей, экзистенциальность.

Отечественные философы не верили в автоматическую нравственность и просветительский прогрессизм. Так, в «Повести об антихристе» Вл. Соловьев пророчествует торжество добра не благодаря так называемому «разумному эгоизму», а вопреки ему и через борьбу со злом. Переход к нравственному порядку он связывает не с односторонне-интеллектуальным просвещением, индивидуализирующим, обособляющим и разделяющим членов общества, а с духовным преображением, и не отдельных индивидов только, а общества в целом. Если положительные науки привели к несомненным и огромным результатам, то метафизика, казалось бы, не дала ничего прочного. И все же она в каком-то смысле важнее и значительнее положительных наук. Неудачные попытки продвинуться в область непостижимого ценнее удачных попыток изучить то, что лежит на виду и при некоторой настойчивости открывается всем. Метафизика не открывает принудительных истин, но по своей природе она не должна их давать. Метафизика имеет дело с тайнами. И именно в отечественной философии мы видим расцвет высокой метафизики и вытекающей из нее этики.

Вместе с тем развитие философии в России шло по пути снятия жесткого средневекового противопоставления земного и небесного, трансцендентного и имманентного. В связи с этим в русской философии остро встали проблемы пантеизма и трансцендентизма, соотношения веры и знания, метафизики и онтологии, религии и философии. Решая эти проблемы, мыслители России пошли по пути выработки философии всеединства, общепризнанным родоначальником которой по праву считается Вл. Соловьев. Последующая метафизическая мысль искала пути решения указанных проблем через построение софиологии, имяславия и символологии.

Поиск и постижение собственной идентичности — насущная задача современной философской культуры в России. Обозначение линии, демаркирующей (и связывающей) «свое» и «заимствованное» в русской философии, представляется необходимым условием, без которого преждевременно говорить о ее самоопределении и месте в мировом историко-философском процессе. Вне этого условия духовное событие русской философии неизбежно будет сводиться к эмпирическому понятию философии в России.

Специфика русской философской рациональности, признаки ее «тождественности» и «самости» достаточно освещены в философской историографии и закреплены в таких известных и общепринятых универсалиях, как космизм, соборность, эсхатологизм, метаисторичность и др. Эти универсалии верно и убедительно передают характерный для русской философии опыт самосознания. И все же самобытный образ русской философской ментальности еще далек от законченности и теоретической достоверности. В нем не обозначены (в той мере, в какой они заслуживают этого) некоторые философемы и метафизические символы, имеющие сквозное креативное воздействие на умонастроение, идейный состав и лексическое звучание русской философской мысли.

Среди них философема Софии и софийного гносиса обладает бесспорным конститутивным преимуществом. Она определяет рапсодический стиль русского мировоззрения, его образотворческий акт и эсхатологический пафос; вокруг нее центрируется и на ее фоне в русском варианте развертывается традиционная антропокосмическая проблематика; через нее осуществляется сближение и софийное примирение непосредственного и опосредованного знания, теоретической и ценностной рациональности. Без историко-философского анализа истолкования символики Софии образ русской философской идентичности лишается как своего метафизического содержания, так и своей выразительности.

Согласно М.А. Маслину, «русская философия в ее развитии показывает, что основные проблемы мировой философии являются ее проблемами и что она открыта к наследию мировых философских традиций». По мнению историка русской философии, своеобразие последней состоит в том, что

«она создавалась кроме русского на церковнославянском (в XI–XVII вв.), латинском (в XVIII в.), французском, английском, немецком (в XIX–XX вв.) и славянских языках. Носителями идей русской философии выступали представители не только русского, но и других народов, связанных с Россией общностью исторических судеб: грек Михаил Триволис (Максим Грек), хорват Юрий Крижанич, украинцы Григорий Сковорода и Феофан Прокопович, молдаване Дмитрий и Антиох Кантемиры, евреи Михаил Гершензон, Лев Шестов и многие другие»[13].

Русская философия, таким образом, не замкнута на этноязыковые особенности, территорию и государственность, а обращена к всеобщему.

Чтобы создать цельное представление о русской философии, необходимо обозреть и осмыслить всю ее историю от Киевской Руси по XXI век. В этой тысячелетней культуре можно выделить следующие этапы развития философской мысли, в лоне которой вызревала и метафизика:

1. средневековый (начальный) период (XI–XVII вв.);

2. философия Нового времени (XVIII в.);

3. философия XIX в.;

4. философия XX–XXI вв.

3. Поиски смысла жизни

Если в современной философии смыслом жизни уже никто не интересуется, как будто бы он найден, то русская философия всегда была озабочена его поисками. Крупнейшие отечественные мыслители пишут целые трактаты, посвященные этой теме (В. Розанов, В. Несмелов, А. Введенский, М. Тареев, Е. Трубецкой, С. Франк и др.)[14].

Никто, наверное, не будет оспаривать, что духовное ближайшим образом связано со смыслом, и особенно с наиболее важным для человека, — со смыслом его собственной жизни. С этим вопросом сталкивается каждый человек, будь он землепашец или философ, но не каждый задумывается над ним. И лишь тогда, когда человек задастся этим вопросом, он может встать на путь приближения к пониманию духовного. Человеческое существо обладает существованием, но не всегда человеческим образом, и именно вопрошание о смысле жизни очищает бытие человека. Вся история духовной культуры человечества есть такое вопрошание, такое очищение и выявление сути человеческого бытия в мире. Однако слаборазвитый в духовно-нравственном отношении человек может связывать смысл своей жизни с чувственным удовольствием, с удовлетворением исключительно материальных, эгоистических потребностей. Но вместе с ростом осознанности человеком своего бытия растет и его осмысленность, начинается переход от материальных потребностей к духовным, от удовлетворения эгоистических запросов к творчеству на благо других людей и всего человечества.

В чем смысл жизни человека? Этот вопрос появился вместе со становлением человека как сознательного существа. Время существования вопроса равно времени осознанного существования человечества. И на каком бы высоком уровне ни находились сознающие себя существа, перед ними всегда будет вставать этот вопрос вопросов. Мы сталкиваемся здесь с феноменом, уходящим своими корнями в онтологические основания человеческой природы. Суть его в том, что человек не может существовать и развиваться, не утверждая высшего, то есть не совпадающего с простым «физическим» присутствием на Земле смысла собственного существования. Утрата этого высшего смысла приводит к распадению тех органических форм общения, из которых складывается человеческий род, ведет человека, а тем самым и человечество к деградации.

Смысл жизни является центральным вопросом мировоззрения, ответ на который определяет всю жизнь человека. Само наличие сознания предполагает необходимость смысла, то есть осмысления себя самого. Можно сказать, что самосознание конституируется смыслом, меняется в зависимости от того, в чем человек видит цель своей жизни. Решить проблему смысла стремится философия, свой ответ на него дает и религия. Вне зависимости от того, задается человек или нет целью вычленить для себя логический смысл своего существования, он уже живет в соответствии с тем или иным «смыслом», сложившимся у него под воздействием определенной социальной ситуации и уровня развития его личности.

Л. Толстой пришел к выводу, записанному в его дневнике, что «цель жизни человека есть всевозможное способствование к всестороннему развитию всего существующего»[15]. Ему было тогда 19 лет, но этой установки он придерживался всю жизнь. Достоевский полагал, что «без высшей идеи не может существовать ни человек, ни нация» (XXIV, 48), а смысл жизни и представлен высшей идеей, тем, к чему стремится человек, во что он верит. Вместе с тем человек должен помнить, что он не вправе навязывать свои представления о смысле и цели человеческой жизни другим людям, тем более методом насилия. Он может лишь убеждать и собственным примером доказывать истинность своих идей.

Вопрошание о смысле жизни — не праздное занятие, но необходимость. Прячась от этого вопроса, человек удаляется от реализации себя в жизни. Ясно осознанный с юношеских лет смысл может вести человека всю жизнь как путеводная звезда, давать ему мужество и энергию, которые способны преодолеть любые препятствия. Российский философ Николай Николаевич Трубников (1929–1983) писал о том, что сама жизнь требует от человека осмысленного к ней отношения. И в данном случае духовное выступает и в виде процесса, и в виде результата осмысления собственной жизни, в чем открывается ее осознанный смысл. Но он не навязывается жизни извне, а раскрывается как ее сущность и принцип, способствующий развитию, возрастанию и совершенствованию. Смысл, таким образом, не есть нечто только извне привнесенное, но имманентное самой сознательной жизни, ее высшее образование, которое может обретаться и через трансцендирование наличной жизни. Н.Н. Трубников писал, что жизнь, какова бы она ни была, мудрая или неудавшаяся, достойная подражания или дурная, сама по себе не сможет раскрыть собственной сути. Она — «не от мира сего». Она ищет и все еще не нашла постоянного пристанища: «Она сама, эта слегка потерявшаяся и растерявшаяся жизнь, тоже нуждается в том, чтобы получить то и другое, если бы нашелся кто-то, кто захотел бы и смог приютить ее и ответить ей. Она тоже “не у себя дома”, “в гостях” и “в людях” и не хуже других знает, каково бывает слишком загоститься. И она, в нас, людях, находящая себя, вправе требовать приюта и ответа от нас, живых, живущих ею и благодаря ей[16].

Вопрос о смысле жизни является основным экзистенциальным вопросом, который проясняет для человека сущность его существования — бытие. Задавшись этим вопросом, человек начинает отметать все то, что не входит в цель и не является смыслом, — так он восходит от сущего к бытию, находит то, что делает осмысленным все другое. Именно ищущий человек, которого не могут удовлетворить все блага этого мира, взыскует духовного, он на пути к нему, ибо услышал его зов. Ответ на этот призыв объективирован в русской философии.

Сам творческий процесс искания смысла жизни не только возводит человека к духовному, но и уже содержит его в себе. Так, Н.А. Бердяев писал в молодости: «…пусть я не знаю смысла жизни, но искание смысла уже дает смысл жизни, и я посвящу жизнь этому исканию смысла». Именно из этого обращения Бердяева и родилась его философия свободы и творчества. Он определил ее как «поворот к духу и обращение к духовности». По его мнению, «такого рода обращение к смыслу жизни есть проникновение смыслом»[17]. А.П. Чехов также призывал читателей понять, что призвание человека не в том, чтобы найти уже готовую, исчерпывающую истину в книгах, но «в духовной деятельности — в постоянном искании правды и смысла жизни». «Желание служить общему благу, — писал Чехов в своих дневниках, — должно непременно быть потребностью души, условием личного счастья, если же оно проистекает не отсюда, а из теоретических или иных соображений, то оно не то». По мысли писателя, убеждение в необходимости самостоятельного свободного поступка должно стать частью сознания каждого человека. Только тогда человек будет жить творчески и самостоятельно, только тогда он не будет марионеткой каких-либо идей или людей, но будет исходить из своей совести. Только такая личностная установка может создать из человека действительного творца как самого себя, так и общества, в котором он живет.

Такое обращение к духовному Платон отразил в символе пещеры как поворот глаз души от теней на стенах к самим вещам и к источнику света. Духовное тогда есть такая обращенность к смыслу, которая является все более глубокой степенью осознанности человеком своей жизни, в результате которой рождается Смысл. Вопрошание о смысле жизни является «точкой» человеческой опоры, опираясь на которую возможно рождение духовного отношения к жизни. К таким точкам опоры относятся основные философские понятия — бытие, благо и др.; в религии — Бог и религиозные символы; в искусстве — красота, гармония, целесообразность и др.

В экзистенциальном вопрошании духовное проявляется через ответ на вопрос «ради чего?». Не задаваясь этим вопросом, человек зачастую впадает в бессмысленную деятельность, которая не приносит ему духовной пользы, но отвлекает его внимание и силы. «Движение лишает нас возможности созерцания, — писал Франц Кафка. — Наш кругозор сужается. Сами того не замечая, мы теряем голову, не теряя жизни»[18]. Но в духовном смысле, в смысле бытия человеческого мы теряем и жизнь. Через вопрошание «ради чего?» человек обращается к себе, трансцендируя эмпирические обстоятельства своей жизни. Такое вопрошание предполагает возможность не столько находить конечный смысл, сколько искать его, не столько открывать его как нечто уже данное, сколько созидать, творить и сообщать жизни.

Н. Трубников отмечал глубокую взаимосвязь, которая существует между поисками смысла жизни и пониманием сущности человека, между сущностью и существованием. «Ибо как нет сущности без осуществления, так не существует и смысла без осмысления, — писал философ. — Смысл человеческой жизни, таким образом, находится (в двойном смысле этого слова, то есть пребывает и открывается) в становлении…»[19] Можно еще добавить к этому, что смысл существования ребенка заключается именно в том, чтобы он стал взрослым, и тогда окажется, что сущность предшествует существованию, а смысл — становлению.

Если для человека его собственный смысл жизни находится в забвении, то он не может видеть и сущности других людей: в таком состоянии невозможны любовь и проявление гуманизма. Относясь к себе как к средству, человек это же отношение проецирует и на других. Потушив в себе экзистенциальное самосознание, человек оказывается не в состоянии пробиться к непреходящему смыслу и ценности. Он тратит свою жизнь не на реализацию духовного смысла, а на вещи и автоматические действия. Живя, он спит, не обретя себя, умирает.

Современный человек в условиях машинной и компьютерной цивилизации утрачивает смысл бытия. Окружив себя искусственными бездушными вещами, он разорвал связи не только с природой, но и окружающими его людьми. Он стал «заброшенным» (Ж.-П. Сартр), «посторонним» (А. Камю) в этом мире. Потеря смысла приводит к восприятию человеческой жизни как абсурдной. Посторонний взирает на жизнь со стороны, как бы не участвуя в ней, не переживая ее. Он утратил смысл собственного существования, а значит, не видит ценности личности другого человека. Он не воспринимает даже смерть ближайших людей («Посторонний» Камю). Вся его жизнь превращается в «тошноту» (Ж.-П. Сартр).

Согласно Достоевскому, смыслоутрата связана прежде всего с потерей человеком веры, надежды и любви. Если человек утратил любовь, то его жизнь бесцветна, если потерял веру — то неосмысленна, а если истребилась надежда — то ситуация безнадежна. Она возникла в результате констатации, что «Бог мертв» (Ф. Ницше), то есть умерли вера в трансцендентные ценности и основывающаяся на них мораль. Современный человек оказался в безнадежной ситуации, в ситуации Сизифа — персонажа древнегреческой мифологии, обреченного богами вечно взбираться на гору с камнем, который, достигнув вершины, скатывается вниз. Камю в произведении «Миф о Сизифе» сравнивает жизнь современного человека с Сизифом, осуществляющим бессмысленную работу. Казалось бы, естественный выход — в самоубийстве, но для Камю — это не выход из ситуации, не разрешение ее, а бегство от самого себя. Выход — в обретении внутренней духовной свободы, несмотря на внешнее закабаление.

В осознанной деятельной любви обретается смысл жизни (старец Зосима Достоевского). Русская духовная культура учит, что высший смысл заключается в подвиге жертвенной любви, а не стяжании материальных благ, силе и славе. Он противостоит как эгоизму, так и безрассудному и крайнему альтруизму. Человек, не заботящийся о себе (прежде всего духовно), не благоустроивший свой дом (не только душу, но и место проживания), не может быть полезен и другому, обществу.

Высшая мораль требует от человека не только воздерживаться от зла, но и творить благо. Если человек духовно развивается, то смысл жизни у него с материальной сферы переносится в духовную. Он, безусловно, связывается с гуманизмом, будь то религиозным или светским. Смысл жизни человека — во всесторонней самореализации, развертывании собственной сущности, что неизбежно связано с помощью окружающим людям и любовью ко всему сущему. Зло отдаляет человека от собственной сущности, а значит, и от смысла. Жизнь в этом случае не приносит удовлетворения, ибо лишена высшего смысла. Напротив, осознанное и деятельное добро производит в душе человека великую радость, а жизнь наполняет глубочайшим смыслом.

Смысл жизни логически может видеться с трех точек зрения:

а) как запредельный жизни (религиозный, метафизический) — над жизнью (трансцендентный);

б) как созидающийся самим субъектом (атеистический и экзистенциальный) — в субъекте (имманентный ему);

в) как изначально присущий жизни в ее глубинных основах — в самой жизни (пантеистический).

Однако невозможно остановиться только на каком-либо одном утверждении, ибо оно будет выглядеть односторонним. Выбор не может быть сделан в рамках «или — или», так как своя истина есть во всех трех вариантах решения проблемы смысла жизни. Мы можем развести их лишь логически, но, сущностно рассматривая противоположные суждения, можно прийти к выводу, что они говорят об одной истине, но освещают ее с различных сторон. Смысл жизни одновременно и в самой жизни, и вне ее; он одновременно имманентен и трансцендентен человеку и жизни, он как созидается человеком, так и изначально ему присущ. Такова смысложизненная диалектика.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Генезис и развитие метафизической мысли в России предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Введенский А.И. Судьбы философии в России // Введенский А.И., Лосев А.Ф., Радлов Э.Л., Шпет Г.Г.: Очерки истории русской философии. Свердловск, 1991. С. 26.

2

Шпет Г.Г. Очерк развития русской философии // Введенский А.И., Лосев А.Ф., Радлов Э.Л., Шпет Г.Г.: Очерки истории русской философии. Свердловск, 1991. C. 255–256.

3

Зеньковский В.В. История русской философии. В 2 т. Ленинград, «ЭГО», 1991. Т. I. Ч. 1. С. 14, 11.

4

Маслин М.А. Предубеждения и штампы в истории русской философии // Вестник ВятГГУ. 2010. № 4(4). С. 6–11.

5

Эрн В.Ф. Основной характер русской философской мысли и метод ее изучения // Религиозно-философское общество в Санкт-Петербурге. В 3 т. М., 2009. Т. 2. С. 172, 186.

6

Громов М.Н., Козлов Н.С. Русская философская мысль X–XVII веков. М., 1990. C. 25.

7

Франк С.Л. Русское мировоззрение // Духовные основы общества. М., 1992. С. 476–477.

8

Флоренский П.А. К почести вышняго знания // Сочинения. В 4 т. М., 1994. Т. 1. С. 207–209.

9

См.: Экономцев И.Н. Православие, Византия, Россия. М., 1992.

10

Здесь и далее сноски по изданию: Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. В 30 т. Л., 1972–1986.

11

Зеньковский В.В. История русской философии. В 2 т. Л., 1991. Т. I. Ч. 1. С. 7, 11–12, 16–17.

12

Громов М.Н. Типология русской философии // История философии. М., 2001. С. 23, 29.

13

Маслин М.А. Единство и многообразие русской философии // Русская философия: Энциклопедия. М., 2014. С. 533.

14

Смысл жизни: Антология. М., 1994.

15

Толстой Л.Н. Собрание соч. в 22 т. Т. XXI. Дневники. 1847. М., 1984. С. 13.

16

Трубников Н.Н. Проспект книги о смысле жизни. М., 1990.

17

Бердяев Н.А. Самопознание. М., 1990. С. 77, 78, 79.

18

Кафка Ф. Замок. Новеллы и притчи. Письмо к отцу. М., 1991. С. 562.

19

Трубников Н.Н. Проспект книги о смысле жизни. С. 438.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я