Произвол

Евгения Кобальт

1937 год. Дочь прокурора СССР Нина Адмиралова влюбляется в человека не из своего круга – Андрея Юровского. Однако отец выступает против их романа и заставляет дочь расстаться с возлюбленным.Спустя 12 лет Нина и Андрей снова встретятся, но уже при других обстоятельствах. Строительство Трансполярной магистрали. Политическая заключенная и начальник лагерей. Неужели от того Андрея, которого любила Нина, не осталось и следа? И как этот новый Юровский поступит с той, которая когда-то его отвергла? Книга содержит нецензурную брань.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Произвол предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Корректор Анастасия Казакова

Дизайнер обложки Ведищева Мария

© Евгения Кобальт, 2022

© Ведищева Мария, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0059-0390-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Август 1937 года

— Нина Борисовна, он здесь.

«Он здесь», — тупо повторила я про себя. Раньше б подскочила и рванула навстречу, теперь же волновалась, терялась, медлила, старалась отсрочить неизбежную страшную минуту. А как хорошо просто дремать в тенистом саду и ни о чем не думать!

Я разлепила глаза и потянулась. Ноги смяли под собой мягкий вязаный плед, задев брошенную на полуслове книгу. Наверху в лучах солнца купались ветви яблонь, увенчанные пока еще маленькими, неспелыми плодами, чуть поодаль краснели кусты малины и смородины. Воздух будто бы застыл, его не тревожил ни единый порыв ветра, и время, казалось, остановилось, заглохло в послеобеденном забытье. Подчас голосили спрятавшиеся среди зеленых листьев птицы. Ярко-голубое небо все еще было безоблачным, хотя к вечеру обещали дождь. Дремота отступала. В груди снова стало тесно, тяжело, тревога накатила с новой силой.

Я неохотно покосилась на мужчину в служебной форме. Это был наш комендант Красильников. Сдвинув золотистые брови, он из-под козырька красно-синей энкавэдэшной фуражки буравил меня нетерпеливым, раздраженным взглядом. Носок его ботинка тихонько постукивал по земле, что действовало мне на нервы.

Капитан был очень бдительным, до тошноты педантичным типом. Он пристально следил за всем, что происходило здесь, на территории огромной усадьбы в селе Усово Московской области. Красильников буквально насквозь просвечивал глазами всякого почтальона, садовника и домработницу, даже немощного нищего, который как-то раз случайно забрел в окрестности имения и таращился на высокие ворота. Никакой чужак не прошмыгнул бы на вверенную Красильникову территорию; никто из обслуги не посмел бы отлынивать от работы, пока он маячил поблизости. Иногда чудилось, что и погода не посмеет испортиться, если капитан руководит приготовлениями к вечернему приему. Все он держал под неусыпным контролем. Благодаря своей исполнительности Красильников и стал комендантом государственной дачи прокурора СССР Бориса Адмиралова, моего отца.

Держась за свой пост зубами и когтями, он с фанатичным рвением избегал малейшего беспокойства начальника и выворачивался в его угоду наизнанку, выслуживаясь и так и эдак, но кое-что все же ускользало из его цепких рук и нарушало безмятежную жизнь в усадьбе. К прокурорской дочке повадился приезжать ее приятель, и ничегошеньки капитан не мог с этим поделать.

История стара, как мир: девушка из состоятельной семьи влюбляется в парня из простой, что совершенно не устраивает ее отца. Как огорчали папу наши свидания! Как препятствовал он порывам наших сердец! Отец не выносил, когда «щенок» — он произносил это слово слегка морщась, будто готовился сплюнуть, — уводил дочь из-под родительского крыла. Поэтому в дни наших встреч он становился угрюм, а с ним мрачнел и его верный сторож.

— Он ждет, — напомнил комендант. — Передать, что вы не сможете принять его сегодня?

— Нет, я уже иду.

Я поднялась с пледа и поправила задравшуюся выше колен юбку белого в мелкий цветочек платья. Трава кольнула загорелые босые ноги. Красильников, никогда не церемонившийся ни с кем, кроме как с самим товарищем Адмираловым, и питавший тайную, но вместе с тем вполне ощутимую неприязнь к его взбалмошной дочурке, выразительно вздохнул. Проигнорировав его, я натянула туфли, выскочила за ворота дачи и стала спускаться по холму.

Тот самый «щенок», сообщив коменданту о своем прибытии, ушел на наше привычное место — к берегу реки. Он упер руки в боки и задрал голову, подставив лицо ярким солнечным лучам. Грудь его тяжело вздымалась и резко опускалась. Да, сегодня было душно. К обеду жара совсем раскочегарилась, того и гляди солнце продавит, расплавит кожу; затруднялось дыхание, путались мысли, возникало желание сбежать из собственного раскаленного тела. Вот почему Андрей смотрел на искрившуюся Москву-реку — хотел стянуть футболку и броситься в спасительную прохладную воду.

Пока я шла к нему, вяло переставляя негнущиеся ноги, память (предательница!) откопала в своих глубинах день нашей первой встречи. Мы познакомились весной в Москве, на танцах в Доме культуры. Я плясала без устали в окружении подруг и не заметила бы тихого парня в застегнутой на все пуговицы клетчатой рубашке, если бы тот не наблюдал за мной. Заинтересованный взгляд преследовал меня, куда бы я ни пошла, оставляя на спине ощущение неровного дыхания.

И хотя я явно чем-то пленила его, на танцплощадку он не выходил — общался в углу с приятелями, в чисто мужской компании. Видно, застенчив, сообразила я и дала ему несколько минут, расположившись на скамейке вдали от девочек. Подруги, кстати, выбора моего не одобрили. Скучный, правильный до неприличия, нерешительный — таков был их беспощадный приговор, бегло составленный по первому впечатлению. Девочкам больше приходился по душе Никита Терентьев, кичливый, задиристый юноша, носивший модный твидовый костюмчик. Он был сыном директора кондитерской фабрики.

Но меня не покидало чувство, будто в клетчатом что-то есть, что-то такое, чего нет у пустышки Терентьева и никогда у него не будет. Я просидела на скамейке одна-одинешенька три танца подряд, словом ну очень долго, и все же парень так и не сподвигся подойти ко мне. Разиня! Он продолжал стоять среди своих, засунув руки в карманы брюк, да еще и трусливо отворачивался, когда я отвечала на его задумчивый взор своим вопросительным.

Он направился на улицу! Он уходил! Пришлось взять инициативу на себя. Я нырнула вслед за ним, пробираясь сквозь гудящую толпу.

— Прошу прощения! — крикнула ему.

Парень обернулся и, увидев меня, пришел в замешательство, аж потерял дар речи. Похоже, не привык, чтобы девушка делала первый шаг сама. За нашими спинами кружились пары. Я с удовлетворением отметила про себя, что вблизи он был еще более хорош собой. От него исходило какое-то уютное тепло, не имевшее ничего общего с температурой тела; в мужественных чертах угадывалась мягкость, а в сильных руках — нежность, и создавалось ощущение, будто мы знакомы сто, нет, тысячу лет, просто до сего дня не знали имен друг друга.

В отличие от этого тихони, я не привыкла телиться, поэтому быстро собралась с духом и расплылась в своей самой обезоруживающей улыбке. По крайней мере, я считала именно так.

— Вы прекрасно танцуете, я прямо-таки не могу вами налюбоваться, — выпалила я прежде, чем подумать. — Можно пригласить вас на медленный танец?

Молчал. Да с таким непроницаемым лицом, что я чуть не прыснула, но вовремя сдержала порыв смеха. Веселье сдала разве что подпрыгнувшая бровь. Уж не перепугала ли беднягу своим напором? Однажды в новогоднюю ночь я наспех поцеловала в губы сына папиного коллеги. Казалось бы, пустяк, праздничный угар, однако моя строгая матушка тогда чуть не лопнула от возмущения. «Воспитанные девушки не ведут себя столь вызывающе», — отчитывала она меня, тряся в воздухе указательным пальцем с заостренным ноготком.

Вдруг мой горе-поклонник подыграл. Выпрямившись, он насмешливо усмехнулся.

— Сожалею, все танцы у меня расписаны, — сказал он, и его глаза очаровательно засияли. — Но ради красивой дамы всегда можно найти свободную минуту.

После нескольких свиданий мы стали встречаться каждый день. Ему было 27, мне 18, и разница в возрасте нас обоих нисколько не смущала. Ему оставалось учиться в Московском инженерно-строительном институте1 им. В. В. Куйбышева год, у меня же с сентября только начиналась студенческая пора. Я хотела поступить в Московский институт изобразительных искусств2, но папа настоял на том, чтобы я выбрала филологический факультет МГУ.

Нас не останавливали ни проливные дожди, ни слякоть, ни испепеляющая жара, ни его учеба в вузе, ни моя подготовка к вступительным экзаменам. Мы гуляли по городу, ели мороженое в кафетерии, перебирали друг другу пальчики в кинотеатре, катались на колесе обозрения в парке Горького, ходили в цирк и на концерты. Даже в самые загруженные дни мы вырывали хотя бы полчасика. Могли пересечься на переменах между лекциями, могли свидеться, пока я с нашей экономкой Марией ходила по магазинам.

Мария занимала особое место в семье Адмираловых. Официально она числилась в НКВД, формально — ведала хозяйством у прокурора. На самом же деле она была отцовой любовницей. Почти сразу после смерти мамы от почечной недостаточности Мария начала жить с нами. С тех пор прошло три года.

Стыдно признаться, но сначала я не принимала ее как члена своей семьи. Пришла, видите ли, устроилась, как дома! Я сердилась на папу, что он нашел себе новую женщину, к тому же так скоро, запросто, словно сменил одну рубашку на другую. И втихомолку ждала, когда Мария осмелится заявить о правах хозяйки дома. Мне было что ей ответить.

Мария же оказалась куда мудрее, чем я предполагала. Она придерживалась оборонительной, а не наступательной стратегии. Мой крутой нрав споткнулся о ее кротость и кубарем полетел ко всем чертям. Мария не претендовала ни на мою любовь, ни на любовь отца; ни на что она, собственно, не претендовала, зато именно своей ненавязчивостью и простодушностью привязала нас к себе. Она была на 20 лет младше Адмиралова и годилась мне разве что в старшие сестры, и тем не менее однажды я поймала себя на мысли: мало того, что Мария вернула живой блеск глазам отца, который потух после похорон, так она и во многом заменила мне ушедшую мать. Тихой сапой она пробралась туда, где я собиралась встречать ее со штыками, и уселась на пустующее, но все-таки не выброшенное на свалку место.

Мария охотно покрывала меня. Это была ее затея: говорить папе, будто мы вдвоем уходим на прогулку. Тот радовался, что его пассия подружилась с дочерью — намерения у него, как выяснилось, были самыми серьезными, — я же могла повидаться с Андреем без лишних допросов. Отец не поощрял любовных интрижек, потому что учеба, в его разумении, должна быть у девушки на первом месте, а «мальчишки лишь дурманят мозги и отвлекают от уроков». Только Мария понимала меня. Лезть в семейные дрязги и спорить с Адмираловым по поводу его дочери она не решалась, зато на помощь не скупилась. От маленькой аферы выиграла и сама Мария. Во время наших свиданий она помогала больной матери по дому.

Летом Адмираловы слиняли из душной столицы на дачу, и вместо того чтобы придумать новые объяснения участившимся отлучкам, я прекратила скрывать своего друга. Пусть, рассудила я, отец мирится с моей влюбленностью. Улучив момент, я привела Андрея к нам на послеобеденный чай. Ну то есть я-то планировала на чай, а папа устроил настоящие смотрины.

— Откуда ты родом, мальчик? — спрашивал он холодно, сбив благодушный настрой Андрея одним этим обращением «мальчик». Спасибо, не «щенок». — Кто твои родители? Из рабочих? Что ж… Ну, а ты чего на завод не пошел? А, пошел все-таки? И чего не понравилось? Вон оно как… А где учишься-то? На кого? Живешь поди в общежитии, в комнатке человек на десять? И сколько сейчас стипендия? Сколько-сколько? Мы намедни Нинке вечернее платье покупали, вот оно столько и стоило, сколько у тебя стипендия… Неужто хватает? Ах, репетитором подрабатываешь? Курсовые другим пишешь? Ну, неплохо, на одного-то с горем пополам, пожалуй, хватит… А я слышал, студенты после лекций дворы метут. Ах, приходилось все-таки в первый год?..

Вопрос — ответ, вопрос — ответ, как на допросе. Мы с Марией пытались сменить тему, но отец продолжал упрямо прощупывать моего избранника. Чем дольше Андрей рассказывал о себе, тем менее вежлив был с ним папа. Он все больше и больше разочаровывался в молодом человеке, о чем не преминул сообщить недовольным подергиванием бровей. Атмосфера накалялась.

Вскоре наш гость перестал стараться и замолк. Папа громко прочистил горло, подчеркнув водворившееся безмолвие. Так они и сидели друг напротив друга — хмурые, ожесточенные, будто бы покрытые острыми шипами. Залпом допив остывший чай, Мария увела отца под предлогом прогулки по саду, и тот, буркнув что-то вроде «Пошли, здесь нам точно делать нечего», преисполненный важности, удалился. Тогда я увидела, что под столом у Андрея трясутся сжатые в кулаки руки. Более я не предпринимала попыток сблизить их — верила, что со временем они как-нибудь найдут общий язык.

Вопреки надеждам моего родителя, в Усове наш с Андреем роман не то что не поутих, он разгорелся с новой силой. Между подработками Андрей звонил мне по таксофону, а потом в назначенный час приезжал в Усово. Бесцельно бродя вдоль побережья Москвы-реки, мы обнаружили старую лодку с потрескавшейся, местами пузырящейся голубой краской. Лодка эта не первый год одиноко валялась на песчаном пляже и, вероятно, была рада послужить еще немного, прежде чем полностью сгнить, вот мы и стали использовать ее для своих нужд. Андрей хватал весла и греб к другому берегу, туда, где не было снующих под каждым кустом охранников и вообще не ходили люди.

Причалив, мы устраивались в тени деревьев. Мы расстилали на земле газеты, страницы которых тщетно взывали к нам с возмущением о троцкистах на службе фашистских разведок, об эсерах, «кровавых дел мастерах, душителях трудящихся, бандитах и шпионах» и о политической беспечности в подборе кадров внутри партийных организаций, с гордостью — о сборе богатого урожая в восточных районах, росте реальной заработной платы, хлебозаготовках и выполнении плана угледобычи. Но на газетах было тесно и неудобно, и я стала брать с собой плед. Он у меня был особенный — плотный, ворсистый, с голубо-фиолетовым северным орнаментом. Его папе подарил старый приятель, служивший капитаном парохода на реке Лене. Такой плед скорее подходил для зимних вечеров у камина, нежели для летнего пикника на природе, но он мне нравился, и Андрею тоже. В корзинке у нас был собран легкий перекус, в сумках лежали купальные костюмы и полотенца.

В Усове и его окрестностях мы провели много упоительных часов. Мы болтали, плавали, дремали, обедали, вместе читали и строили будущее. Пока я рисовала карандашом портрет своего возлюбленного, он говорил мне, что горячо поддерживает индустриализацию страны и коллективизацию сельского хозяйства. Андрей состоял в ВЛКСМ и через год собирался подавать на вступление в партию. Ему не терпелось начать работать на благо государства. Он рассказывал, как будет возводить крупные города в таежной глуши, где не ступала нога человека: с длинными освещенными проспектами и гранитными набережными, парками и площадями, школами, детсадами, больницами и ресторанами с кафе; он расписывал все в подробностях: как откроет трамвайную линию и аэропорт, как проведет в эту свою глушь железную дорогу. Андрей мечтал соединять отдаленные края страны с ее сердцем — Москвой, представлял, как поезда, стуча по рельсам, будут днем и ночью циркулировать по всему нашему необъятному государству, точно кровь — по живому организму. Он мечтал строить на века, осваивать неосвоенное, покорять природу, превращать Советский Союз из гигантской провинции с двумя белыми воронами — Москвой и Ленинградом — в страну с одинаково развитыми регионами, чтобы людям везде хорошо жилось. Так он понимал любовь к родине.

Здесь, в Усове, Андрей отважился на большее, чем просто поцелуй. Невзирая на свою внешнюю робость, он оказался неутомимым, азартным, непредсказуемым любовником; поощряемые друг другом, мы смелели, оба распускались, как цветки на солнце. Мир вокруг нас мог рассыпаться на крохотные осколки, а мы бы продолжали упиваться один другим. И хотя сравнивать мне было не с кем, я не сомневалась — Андрей такой один на миллион, а может, и один на целом свете. Он любил меня в заброшенной избушке, которую мы нашли в чаще, в той самой дряхлой лодке, на мелководье, в ливень, спросонья, он прижимал меня спиной к стволу дерева и придавливал животом на песок. Мы оба были молоды, привлекательны, полны энергии и страсти. Мы прожили в Усове крохотную жизнь, похожую на сказку.

Я подошла к берегу, притормозив в метре от Андрея. Лодка уже была готова к спуску на воду. Он повернул голову. На лице заиграла ласковая полуулыбка, сжавшая мне сердце. Андрей схватил меня за руки, притянул к себе и стал целовать, изредка отрываясь и опуская взгляд на мои влажные губы. Они его крайне волновали, мои четко очерченные губы. Меня же завораживали его глаза — красноречивые, живые, лучистые. Произведение искусства, а не глаза. Серые, холодного стального оттенка, они умели так обаятельно улыбаться, что для выражения эмоций совсем не нужна была мимика. Андрей не закрывал их во время поцелуя и смотрел прямо на меня: с нежностью, с жаром или с мальчишеским озорством, в зависимости от настроения и от обстановки.

Он по-кошачьи потерся о мою щеку носом и втянул нижнюю губу. Вряд ли неуклюжее движение, которое я вымучила из себя в ответ, можно было назвать взаимностью… Я ведь никогда не скупилась на ласку, тем более после разлуки, поэтому сейчас выглядела неестественно холодно. Жалась и жалась, будто вместо настоящей Нины Адмираловой пылкому любовнику подсунули куклу; а куклы что, они хлопают игрушечными веками, и только.

Как хотелось кинуться к нему, повиснуть на широких плечах! Как хотелось прильнуть к его губам — пламенно, бесстыдно, многообещающе!

Не сдаваясь, Андрей пощекотал мой подбородок и кончик носа. И он был вознагражден за усердия. Сколько я ни одергивала себя, а не сдержала по-девичьи глупую счастливую улыбку.

— Ну что ты как не родная, — уговаривал он бархатистым голосом.

Легкий взмах рук — и я пушинкой взмыла в воздух. Придерживая меня под мышки, Андрей потянулся ртом к шее. Под моими пальцами перекатывались его мышцы, коленки уперлись в плоский живот. Мысли немедленно съехали с нужной колеи.

— Пусти! — взвизгнула я, вырываясь.

К горлу подступила тошнота — неизменная спутница страха. Юровский осторожно поставил меня обратно на землю.

— Сейчас уплывем туда, где нас никто не увидит, — шепнул он мне, полагая, что я стесняюсь посторонних глаз. Какой вздор! Не было вокруг нас никого. Да и я не из стеснительных…

Нет, он не унимался, он снова прижал к себе. Мужские ладони поползли по телу. Я не знала, куда деть руки — не обнимать же его, — так что те неподвижно повисли в воздухе. Кукла, не иначе!

— Не могу, — скороговоркой проговорила я, зажмурившись.

Подождав с пару секунд, приоткрыла один глаз. Андрей склонился и коснулся своим лбом моего. Взгляд его был пытливым, озабоченным, но до сих пор блаженным. Когда он осознал, что я расстроена, по-настоящему расстроена, полуулыбка исчезла.

— Не можешь? Планы поменялись?

— Вроде того, — неоднозначно покачала я головой.

— Из-за этого ты так раскисла? — позабавился Андрей. — Ладно тебе сопли распускать! Встретимся в другой раз. Как насчет завтра?

Он никогда не унывал по пустяковым поводам и почти во всем умел находить плюсы. Как у него это получалось, я не имела ни малейшего понятия. Надо отменить долгожданное свидание? Перетерпим, зато сильнее соскучимся друг по другу! Забыла зонт перед ливнем? Как приятно вымокнуть под теплым летним дождем! Разодрала коленку в кровь? С кем не бывает! Разбила тарелку? Да и пес с ней!

Я же, признаться, как-то надулась, что он долго не ехал…

— Пожалуйста, отойди, — попросила я, пихнув его в грудь.

Андрей сделал шаг назад и оперся спиной о толстый ствол старого, возможно векового, дуба. Тошнота моя усилилась. Он повел головой вбок и сощурился — как и всегда, когда чего-то не понимал.

— Что стряслось, Нин?

Я закусила губу и переступила с ноги на ногу. Почуяв неладное, Андрей сложил руки на груди.

— Мы больше не можем быть вместе, — сказала я.

Молчание. Секунда, две, три.

— С такими, как я, только гуляют, но не женятся? — иронично вскинул брови Андрей.

Он шутил! Невероятно, он шутил! Я крякнула от неожиданности и против воли рассмеялась над его неуместным дурачеством. Он тоже заулыбался. «Разве так бросают любимых?» — пожурила я себя, натянув строгую гримасу.

— Андрей, я серьезно.

— Ну, давай серьезно, — глубоко вздохнул он. Хитрые огоньки в серых глазах погасли. — Почему ты хочешь расстаться? Что не так?

— Все так! — уверила я с придыханием. — Просто… Просто у меня появился другой мужчина. Я выхожу замуж.

Вот он, самый тяжелый миг. Желая провалиться под землю или, на худой конец, юркнуть в чащу и сбежать, я резко заинтересовалась фиолетовыми цветами возле своих ног. Как их там, аквилегии, что ли…

— Тебя отец принуждает к браку? — спросил Андрей утвердительно, словно ему был известен ответ на свой вопрос.

Я не винила его за враждебность в голосе. Папа выступал против нашего романа, не попробовав приглядеться к моему избраннику, не попробовав после того злополучного чая обменяться с ним и парой дежурных реплик!

Набравшись храбрости, я посмотрела на Андрея. И оторопела от… нет, не от перемены в его лице, а от полного ее отсутствия. Он не подавал никаких признаков смятения — наоборот, был само хладнокровие. Эта его каменная маска сбила меня с толку.

— Папа тут ни при чем. Я выйду замуж добровольно.

Нужно выразить воодушевление грядущей свадьбой, чтобы Андрей принял ложь за чистую монету. Ну побудь ты чуток артисткой, Нина!

— Недавно он гостил у нас на даче, — запинаясь, стала рассказывать я. — Мы сразу понравились друг другу… Начали проводить вместе время… Потом он сделал предложение…

В горле пересохло, я сглотнула. Вообще-то, я репетировала объяснения много раз, но заученный монолог вылетел из дырявой головы. Канули в Лету обходительные фразы, отполированные до блеска; улетучились сопутствующие сожаления. Осталась голая, гадкая суть.

— Прости, что не сказала тебе раньше, — потупилась я.

Андрей задумчиво кивнул и провел ладонью по коротким черным волосам. Ни обиды, ни упрека. Он вообще отдает себе отчет, что происходит?

— Нина, ты не обязана беспрекословно слушаться отца, — стоял он на своем, пропустив мою недоречь мимо ушей. Дыхание у него участилось. — Особенно в вопросах личной жизни. Тебе с мужем всю жизнь жить. Тебе, не отцу, понимаешь? Нельзя соглашаться на брак, если ты не обдумала решение, если не знаешь, что он за человек, этот твой жених.

— Я все обдумала, поверь, — настаивала я тоже, хотя была с ним полностью согласна. — Честно, никто не выдает меня замуж насильно.

Он опять кивнул. Мы не двигались, однако расстояние между нами скоропостижно увеличивалось, образовывая пропасть, через которую уже никогда нельзя будет протянуть мост. И что, и это все? Где истерика, к которой я готовилась? Уговоры, мольбы, злость на меня, на папу, на конкурента, на судьбу? Почему он так равнодушен?

— Кто жених? — заинтересовался почему-то Андрей.

Я скривилась от разочарования. Щеки загорели огнем, покрываясь пунцовым румянцем. Я воображала наш разрыв трое суток и придумала не менее тысячи ответов на вопросы, которые Андрей мог бы задать. «Почему не я?» «Неужели ты меня больше не любишь?» «Все дело в предложении, не так ли?» «Выходит, если предложу руку и сердце я, ты за меня пойдешь?» Вот какие вопросы должны были прозвучать. И я была к ним готова, я была подкована. Только какая, к черту, разница, кто жених?

— Его зовут Сергей Загорский, — нехотя промолвила я. — Он помощник секретаря Экономсовета. Милый, веселый, все время привозит какие-нибудь подарки. Правда, он старше меня почти на пятнадцать лет, ну да разве это преграда? У нас и с тобой есть какая-то там разница в возрасте. Все это пустяки! Не бери в голову.

Пока Андрей слушал меня, то смотрел куда-то в сторону — на реку, в траву, на парящего в небе огромного ворона. Возможно, он и не слушал вовсе, раз ни единый мускул на его лице не дрогнул. Он был так красив с этими его добрыми, слегка грустными глазами, с этими его ямочками на щеках и стройным телом!

Несколько минут мы оба гадали, как попрощаться, как поставить точку. А пока в тишине громко пели птицы, шелестели деревья, стрекотали кузнечики. Дунул ветер, и подол платья в цветочек стал хлопать о мои икры. Волны с тихим плеском ударялись о берег.

«За считаные месяцы мы стали друг другу самыми близкими на свете, — поражалась я, остекленев. В ушах у меня стучало. — И вот расстаемся безэмоционально, неловко, как дальние родственники, которые видятся раз в год».

Я могла бы предложить ему дружбу. Моя подруга Ася говорила, так часто поступают, когда отказывают поклонникам. Но я боялась, что он согласится. Боялась, что однажды окликнет на улице, наберет наш домашний номер, чтобы справиться о делах, пригласит на ни к чему не обязывающую прогулку или, чего доброго, сообщит мне о своей женитьбе.

— Значит, ты уверена?.. — смиренно переспросил Андрей, и я остро почувствовала приближение финала. Это когда внезапно обваливается тоска и, засыпав тебя с горкой, душит своей тяжестью.

— Да, — отозвалась одними губами.

Андрей засунул руки в карманы брюк. Я едва не бросилась к нему на шею, умоляя забыть ту чепуху, которую только что нагородила, но в последнюю долю секунды удержалась от прыжка через бездну. Поздно — противоположный берег был слишком далеко.

— Прощай, Нина, — сказал Андрей отрешенно.

Он напоследок внимательно изучил меня, словно хотел сохранить образ в памяти. Взор его задержался на моих темно-карих глазах, круглых щеках и женственно очерченных губах, затем поплыл по телу. Я была высокой, слишком высокой для девушки, и порой комплексовала из-за своего роста, чувствуя, что молодым людям не по себе, когда они глядят спутнице в подбородок; Андрея же моя высота никогда не смущала — почти двухметровый парень возвышался надо мной на полголовы и наслаждался нашим «равенством». Ему гигантизм всегда был на руку. Мало кто из соседских мальчишек и однокашников решался бросить вызов столь массивному ребенку.

Он все смотрел на меня, думая о своем; он будто трогал меня глазами. Я обхватила себя руками в необъяснимом порыве укрыться.

— Прости, — пролепетала я.

Он не проронил ни звука.

Опустошенная, разбитая, ограбленная, я пошла домой, медленно поднимаясь по холму. Я не оборачивалась. Добралась до ворот спрятанной в чаще дачи и закрыла за собой калитку.

Куря папиросу «Герцеговина Флор» и вальяжно развалившись в плетеном садовом кресле, на террасе поджидал отец. Его густые черные волосы сегодня волнились из-за прошедшего ночью ливня. В шевелюре поблескивала седина, хоть Мария и старалась зачесать ее так, чтобы серебристых волосков не было видно. Золотистое лицо, как обычно, было чисто выбрито, холщовые брюки и хлопковая рубашка безукоризненно выглажены.

— Кончено, наконец? — спросил папа с облегчением, словно весь день таскал тяжелые бревна и вот скинул с плеч последнее.

— Ты выполнишь свою часть уговора? — проскрипела я осипшим голосом. — Не натравишь на Андрея чекистов?

Отец нахмурился, не одобрив моих формулировок, — притворился, будто бы уговор звучал иначе. Он переложил пачку, выпустил изо рта табачный дым и прочистил горло, поерзал в кресле, усевшись поудобнее. В общем, всячески выкраивал время на размышления, растягивал паузу.

— Разрешите, товарищ генерал-майор!.. — козырнув, протрубил капитан Красильников, появившийся из дома.

— Не сейчас, — махнул рукой папа, и комендант немедленно ушел.

— Ты оставишь его в покое?! — вспылила я, перейдя на крик. Нервы у меня расшалились мама не горюй.

— Разумеется, если щенок больше не подойдет к тебе, мне не нужно будет принимать вынужденных мер, — спокойно пробасил он, выделив слово «вынужденных».

Я прокручивала в мыслях разрыв с Андреем — снова, снова и снова. Воспоминания плясали, то бледнея, то проступая в моем сознании яркими красками. Я будто бы смотрела кино, хаотично перещелкивая сцены, и единственное, что неизменно оставалось на экране, — каменное лицо, не выражающее ровным счетом никаких эмоций. Слова, жесты, мимика мелькали, сменяли друг друга, а на заднем плане тем временем полупрозрачным призраком парила эта жуткая, незнакомая мне отстраненная маска.

— Пускай живет своей жизнью и не вторгается в твою, — добавил папа.

Меня трясло. «Почему резкое расставание не насторожило его? — недоумевала я. — Ведь на прошлой неделе мы лежали в обнимку и грезили о нашем будущем домике на берегу реки. Почему он не пытался отговорить меня? Почему не упирался, не боролся за ту, что любил?»

— Я действую для твоего же блага, Нина, — убеждал отец. — Просто тебе пока трудно в это поверить…

«Почему он сдался? Почему так быстро?»

— Видишь ли, первая любовь — импульсивная, страстная, но до смешного слепая, — философствовал папа, выводя меня из себя своим поучительным тоном. — Много позже, спустя не один и не два года, ты поймешь, что ваши отношения зашли бы в тупик.

«Может, ему не больно-то и хотелось бороться? — похолодела я. — Неужели папа был прав и Андрей гонялся за прокурорской дочкой, а не за мной самой? Да ну нет, что за глупости!»

— Сейчас, в силу юного возраста, ты неспособна распознать его истинные качества. Ты не умеешь рассуждать рационально, дальновидно, перестав руководствоваться чувствами и полагаясь исключительно на здравый смысл. Это нормально, я тоже таким был в восемнадцать лет.

«Я бы не сдерживалась, узнай о том, что Андрей променял меня на другую, — продолжала я меж тем свою внутреннюю тираду. — Да какую, к чертовой матери, другую? Другая девушка смогла бы развеселить, ободрить, поддержать его, как я? Будет он с ней искренним и раскрепощенным, как со мной? Она сумеет прочитать его желания по одному-единственному взгляду? Нет, нет, нет! Сто раз нет!»

— Разочарование первой любви никогда не забывается, — распинался снаружи папа, — но после сего горького опыта ты становишься мудрее и подходишь к выбору более осознанно.

«Только бы попытался брякнуть, что между нами все кончено! — визжала я про себя, раздуваясь от клокочущей истерики. — Взорвалась бы! Высказалась! Опрокинула его, доказала бы, кто на самом деле может сделать его счастливым!»

— Понимаю, милая, он был тебе дорог, — с тяжелым сердцем произнес отец. — Поначалу я не придавал значения вашей легкой интрижке, но вы несколько, как бы сказать… увлеклись. Нельзя было позволить вам увязнуть в бесперспективных отношениях. Да, не спорь, бесперспективных! Ни к чему хорошему они бы вас не привели. Не злись, что мне пришлось вмешаться. Не хватало еще, чтобы этот товарищ предложил тебе оформить брак! А вообще-то, на минуточку, время пришло!

«Ты опасался, как бы я не принесла в подоле, тогда бы свадьба стала неизбежной», — поправила я его про себя, но предпочла не повторять вслух. Не то разговор плавно перетек бы в другое русло — «правила поведения воспитанной девушки: что дозволено, что категорически воспрещается».

— Вы не одного поля ягоды, — подытожил папа.

— Вы с Марией тоже не одного поля ягоды, — вставила я тихо, чтобы она ненароком не услышала. Мне не хотелось ранить ее. — Она раньше мыла полы у тебя в кабинете.

— Я в другом положении, дочка.

«Возможно ли отказаться от любимой вот так безразлично? Вот так буднично? — ковыряла я кровоточащую рану. — Нет, невозможно! Получается, раз Андрея не тронул наш разрыв, я была влюблена одна? А он лишь игрался?»

Внутренности охватило жалящее чувство. Меня обманули, меня предали! Какой же мерзавец! Что за сукин сын! Я ведь бежать с ним собиралась!

— Если я правильно помню, он вышел из семьи заводских рабочих. Сам же, молодец — не могу не признать, — пошел дальше своих родителей и начал учиться, поступил в престижный вуз. Инженеры нам нужны, тем более сейчас, когда в стране запланированы масштабные стройки, но ты представь, каким мужем он тебе будет?

Я молчала, демонстрируя ему свой недовольный профиль.

— Я представлю сам, — нисколько не обиделся отец, свыкшийся с моим мятежным духом. — Вы поженитесь, ты родишь ему детей. Он выпустится из института и получит назначение на стройку. Заметь: первую из многих. И вот вы станете дружно переезжать вслед за ним туда, куда прикажет партия: хоть на юг, хоть на восток, хоть на Крайний Север. Вам придется подстраиваться под новые условия вместе с ним. — Родитель поднял вверх указательный палец. — Есть и другой вариант — если парень останется в Москве. Вы займете крохотную жилплощадь в муравейнике. Муж будет приносить домой жалкую зарплатишку, поэтому и ты отправишься добывать деньги. А как иначе-то, доченька, прокормить и одеть детей дорого стоит, вы же не будете рассчитывать на доброго папеньку? Век папеньки недолог, я, между прочим, уже не молод… Работа, стирка, уборка, готовка, воспитание — и так по кругу изо дня в день, пока ты не взвоешь от усталости! Ну что, готова? Хочешь стать частью обыкновенной, среднестатистической семьи? Учитывая, что сама росла, как во дворце? Вот и думай. Может щенок обеспечить тебе будущее, которого ты заслуживаешь?

— Бедность не порок, — выскочило у меня.

— Бедность не порок, зато та еще петля на шее, — подхватил он.

Я могла бы ему возразить, да незачем, это было бесполезно. Пока он что-то бухтел, лениво жестикулируя, я так и стояла, уставившись на мозаичную дорожку под туфлями и кое-как сдерживая горькие слезы.

— Нина, взгляни на себя! — вырвал меня отец из оцепенения.

И с прискорбием вздохнул, догадавшись, что я внимала ему вполуха. Пересилив раздражение, папа воззрился на меня ласково, как в детстве.

— Ты еще прекраснее своей матери, Нина. И красота — не единственное твое достоинство. Чтобы составить выгодную партию, ты получала передовое образование, музицировала, рисовала, занималась спортом. Ты хороша почти во всем, за что берешься, и я горжусь тобой. Не отдам в руки мужчине, который погубит то, что мы с матерью взращивали в тебе годами, мужчине, который для тебя, скажем так, маловат.

— А какой не будет маловат? — услышала я собственный слабый голос.

— Тот, кого ждет блестящая карьера, — охотно перечислял папа, — у кого безупречная репутация, много связей и возможностей. Мужчина должен твердо стоять на ногах, чтобы с ним было надежно. Я не смогу всегда быть рядом с тобой, дочка, поэтому собираюсь оставить тебя за прочной стеной. Если ты шибко печешься о любви, поверь мне на слово: для крепкого брака недостаточно одних чувств, порой они появляются и вовсе спустя годы после свадьбы. Верно говорят: стерпится — слюбится. Видит бог, этот разговор должна была вести твоя мать, у нее бы, чай, вышло поделикатнее, но ты уж не суди меня строго…

«Возможно, есть в его словах доля правды, — задребезжал у меня в глубине огонек того здравого смысла, к которому взывал отец. — Папа родился в крестьянской семье, ребенком застал голод, горбатился в поле, а сегодня он — один из самых влиятельных в стране людей. Он построил сам себя. Такой человек не даст вредного совета. Он старше, он умнее, он знает, о чем говорит, и пытается защитить меня, уберечь от ошибки».

Отец закинул ногу на ногу и налил себе в стакан прохладный лимонад, который Мария делала ему к полудню каждый день.

— И все-таки присмотрись повнимательнее к Загорскому, — предложил папа как бы невзначай. — Он не столь плох, как ты привыкла думать. Ну, согласен, излишне деловой, заискивает перед начальством. Да только именно такие прихвостни и пробиваются, девочка. Таких-то руководство жалует, лелеет, поднимает вверх. Сергей крайне тобой интересуется. Смени гнев на милость и побеседуй с ним.

Я припомнила невзрачного мужчину, который восхищенно аплодировал выступившему с речью члену Политбюро — этому фальшивому, скользкому старичку Пронину, сверкающему сальными глазенками, — и ходил за Адмираловым хвостиком, как преданная собака. Ни за что!

— Он толковый товарищ. Быстро позабудешь этого мальчишку.

Отец поставил пустой стакан, затушил вторую выкуренную папиросу и медленно поднялся с кресла, опершись обеими руками на подлокотники. Нотации, стало быть, окончены. Он вразвалочку направился к главному входу в дом.

Во второй половине дня на госдачу доставляли телят, фазанов, барашков или индюшек, выращенных в специальных питомниках. Папа проверял свежесть и качество мяса самолично. Он никому не доверял осмотр тушек — ни Красильникову, ни Марии, ни повару. Очень уж серьезно относился к тому, что ел. Издалека донеслось его бормотание и бойкое «Здравствуйте, Борис Владимирович!» шофера грузовика.

На небе начали сгущаться тучи, как и предвещали синоптики.

Я безучастно наблюдала, как Анфиса, одна из наших домработниц, вышла на террасу, чтобы прибрать столик и вытрясти пепельницу. Ее чепчик и фартук ослепляли белизной, из светлого пучка на макушке не выбилось ни единого непослушного волоска, а руки, несмотря на каждодневный физический труд, выглядели такими же ухоженными, как и мои. Анфиса не поднимала на меня взгляда и работала, сохраняя вежливую улыбку.

Спустя месяц Бориса Адмиралова обвинили в создании внутри прокуратуры контрреволюционной заговорщической организации и арестовали. Дачу в Усове и квартиру в Большом Гнездниковском переулке обыскали, перевернув мебель вверх дном, разворотив папин кабинет, выпотрошив содержимое ящиков, перелистав каждую страничку каждой книги в библиотеке. На череде допросов чекисты, которые недавно гостили на нашей даче и лебезили, обхаживая ее хозяина, заставляли папу подписать показания против себя самого. И хотя отец отрицал вину, и хотя подлинных следов заговора так и не удалось обнаружить, в ноябре его расстреляли на полигоне «Коммунарка».

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Произвол предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Такое название носил Московский государственный строительный университет с 1933 по 1993 год.

2

С 1948 года этот вуз носит название Московский государственный академический художественный институт им. В. И. Сурикова.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я