Глава четвертая
Лестница короля Карла
— Эй, вы, там! — послышалось уже ближе.
Они подошли к входной двери как раз вовремя, чтобы увидеть, как крупная фигура отделяется от кустов в девяноста футах от них и неторопливо направляется к павильону. Джервис Уиллард. Он тростью стряхивал с ветвей сухие хлопья снега. Уже настало утро, но неподвижные тускло-серые облака приглушали свет, так что был виден только темный силуэт с трубкой, торчавшей из-под разбойничьего вида черной шляпы.
Заметив их, он остановился и вынул трубку изо рта.
— Остановитесь! — крикнул Бохун. Он ощупал внутреннюю сторону двери, нашел ключ и запер павильон снаружи. Беннет увидел, что к тому возвращается обычное хладнокровие — маска водворилась на лицо, и по тропе уже зашагал Джон Бохун, известный широкой публике. На его лице при встрече с Уиллардом даже читалась холодная злоба.
— Туда нельзя, старина, — продолжал он. — Смею заметить, никому нельзя до прибытия полиции.
Уиллард застыл на месте. На миг он словно забыл, как дышать. При таком освещении его лицо казалось более морщинистым, чем обычно, и оно выглядело бы жестким, если бы шляпа не скрыла выступающий лоб и копну седеющих волос. Полуоткрытый вялый рот медленно и плотно закрылся. Немигающие глаза необычного желтовато-карего оттенка смотрели на Бохуна.
— Да, Марсия мертва, — сказал Бохун, словно нанося удары, и ссутулился. — Мертва, словно Вавилон, словно Карл… Да, ей размозжили голову, понимаете? Кто-то ее убил, и туда нельзя до приезда полиции.
— Ясно, — сказал наконец Уиллард.
Он какое-то время смотрел на землю перед собой, словно был связан и беспомощен, и все же руки двигались, будто от невыносимой боли. Затем он снова сунул трубку в рот, потом быстро заговорил:
— Я встретил вашего конюха, или грума, как его там. Он сказал, что-то случилось, но вы не позволили ему выйти. Сказал, вы собираетесь на прогулку верхом.
Бохун поднял глаза. Лицо его было мертвенно-бледным.
— Надеюсь, ее смерть была не слишком мучительной, Джон. Она всегда этого боялась. Может, вернемся в дом? Это я виноват. После той истории с ядом я не должен был позволять ей спать там. Не думал, что она в опасности. Но я не должен был…
— Вы, — тихо сказал Бохун, — кто вы такой, чтобы давать разрешения? — Он прошел немного вперед и резко обернулся. — Знаете, что я собираюсь сделать? Поиграть в детектива. Я выясню, кто это сделал. А потом?
— Слушайте, Джон. — Уиллард споткнулся о куст, когда они повернули к дому, и ухватился за руку Бохуна. — Я хочу кое-что узнать. Как оно там? В смысле, как оно там все выглядит? Как она умерла… Никак не могу объяснить, но мне…
— Кажется, я знаю. Она принимала гостя.
Они двинулись дальше.
— Очевидный вопрос, — продолжал Уиллард, тяжело дыша, — таков, что я не могу его задать даже другу. Но я боюсь, его задаст полиция. Вы меня понимаете, Джон?
— Скандал? — К удивлению Беннета, Бохун вовсе не разозлился. Он словно что-то взвешивал в уме, и на его худом лице появилось и тут же исчезло сардоническое выражение. — Возможно. Бога ради, смерть Марсии Тэйт стала бы скандалом, даже если произошла бы в монастыре. Неизбежно. Странно, но это меня как раз вообще не волнует. Она никогда не переживала из-за своей репутации, и я тоже.
Джервис Уиллард кивнул. Он словно говорил сам с собой.
— Да, — сказал он. — И я догадываюсь почему. Вы знали, что она в вас влюблена, и знали это лучше, чем кто бы то ни было. — Обернувшись к Бохуну, он словно только сейчас заметил Беннета и выпрямился. — Прошу нас извинить, мистер Беннет. У нас у всех утро не задалось.
Они молча подошли к дому. Бохун первым поднялся по лестнице к боковому входу. Машина Беннета так и стояла на подъездной дорожке. Наверху обнаружился Томпсон, дворецкий. Это был низенький, лысый, морщинистый человек с терпеливым взглядом, говорившим о том, что тот слишком давно знает семью, такой респектабельный, что можно было даже не заметить его красных глаз и отекшей челюсти.
— Библиотека, — сказал Бохун и остановился поговорить с ним, а Уиллард повел Беннета дальше.
Беннет оказался в лабиринте узких коридоров, темных, пахнущих старым деревом, устланных кокосовыми коврами. То и дело вдруг возникали ступеньки и окна с ромбовидными панелями в глубоких нишах. Беннет и забыл, что страшно замерз, пока Уиллард не привел его в большую комнату, где одна стена буквально состояла из окон времен Тюдоров, а три остальных — из книг. Интерьер был суровый: каменный пол, железная галерея по периметру, но в люстре из кованого железа были электрические лампочки, а перед камином — мебель с мягкой обивкой. В камине пылал огонь, который слепил глаза; тепло, что исходило от него, напомнило Беннету, как сильно он устал. Он развалился в пухлом кресле и уставился на сводчатый потолок, на котором плясали отблески огня. Ему хотелось закрыть глаза, он чуть повернул голову и увидел за окнами неподвижные серые облака и бурые склоны, присыпанные снегом. В доме было совсем тихо.
— Вы ее видели? — раздался голос Джервиса Уилларда.
Беннет поднялся:
— Да.
Уиллард стоял спиной к огню, заложив руки за спину. Огонь бросал на его волосы сероватые блики.
— Это было, думаю, очень кстати. — Он заговорил чуть быстрее: — Могу я поинтересоваться, как вы там оказались?
— Случайно. Я просто приехал из города. Услышал, как кричит Бохун — вроде того, и еще собака выла…
— Знаю, — сказал Уиллард и тяжело провел рукой по глазам. — Видимо, вы были хладнокровнее Джона. Вы что-нибудь заметили? Что-то, что могло бы нам помочь?
— Не особенно. Она…
Беннет кратко обрисовал картину. Пока он говорил, Уиллард, облокотившись о камин, смотрел на огонь. Беннет оценил красивый, пусть и несколько вялый профиль и подумал: вот он, светский лев довоенной поры, которому хватило ума меняться вместе со временем. В нем было что-то величественное, даже шекспировское. Разумный, логически мыслящий, не лишенный юмора Друг Семьи — если у Бохуна была племянница (и он вроде бы действительно упоминал таковую), она наверняка называла Уилларда дядей.
— По всей вероятности, — рассеянно продолжал Беннет, — она пила с кем-то портвейн, и случилась короткая драка.
— Неразумно, — сказал Уиллард, улыбаясь и глядя куда-то в сторону, — настолько полагаться на умозаключения. Вообще-то, я сам пил за ее здоровье. — Он выпрямился и быстро зашагал туда-сюда. — Шутки в сторону. Это куда хуже. Что скажете про обгорелые спички?
Он замолк, когда тихо открылась дверь. Джон Бохун подошел к камину и вытянул руки. У него на запястье все еще висел тяжелый хлыст. Он отбросил хлыст, ослабил шерстяной шарф и расстегнул твидовую куртку.
— Томпсон, — сказал он, глядя в огонь, — сейчас приготовит кофе. Джеймс, мой мальчик, ваши вещи отнесли наверх, а ваша машина в гараже. Можете принять ванну и одеться поприличнее. Кстати, а что там с обгорелыми спичками?
— Я надеялся, — тихо сказал Уиллард, — что мы все еще можем объяснить это попыткой кражи со взломом.
— Ну? — требовательно произнес Бохун.
— Когда вы осмотрели Марсию, вы не видели, что там разбросаны горелые спички?
— Меня они не интересовали. Нет. Я не зажигал света. Да что с вами такое, черт возьми? Говорите же!
Уиллард подошел и сел по другую сторону камина.
— Это были, кажется, цветные спички. Такие, если не ошибаюсь, есть в каждой комнате этого дома, с тех пор как они приглянулись Морису. Стойте! — Он поднял руку. — Полиция задаст этот вопрос, Джон, и подумать о нем более чем разумно. В павильоне таких спичек не было. Увы, я могу в этом поклясться. Думаю, за исключением собственно убийцы, я последний, кто видел Марсию живой. Когда вечером для нее разожгли камин, в доме спичек не оставили…
— Ясно, — сказал Бохун. — Служанка! Ее горничная. Карлотта! И где все это время была Карлотта?
Уиллард жестко посмотрел на него:
— Странно, Джон. Думал, вы знаете. Она оставила Карлотту в Лондоне. Отпуск, что-то в этом духе. Не суть. В павильоне не было цветных спичек — вообще не было. Я дал ей коробок простых, перед тем как уйти. Итак, давайте посмотрим правде в лицо. Обычные грабители не рассыпают по полу цветные спички. В этом доме творились очень странные вещи. Прошлым вечером что-то напугало дочь старого Канифеста, напугало почти до безумия. Я услышал, как она закричала, и увидел, что она лежит в коридоре рядом с ванной. От нее слова путного было не добиться: вроде кто-то ходил туда-сюда по коридору и схватил ее за руку. Но ночь она провела с Катариной.
В камине потрескивали горящие дрова. Джон Бохун открыл серебряный портсигар, но тут вдруг захлопнул его и обернулся:
— Луиза… Луиза Кэрью здесь?
— Почему нет? Она подруга Катарины, была в Америке несколько месяцев, они давно не виделись. Что вас так удивило? Бога ради, старина, не надо так дергаться, — ядовито добавил Уиллард. — Хорошо, что вы так и не стали актером. Аудитория через пять минут начала бы испытывать неловкость.
— Вот уж не знаю. — Бохун длинными пальцами поднес спичку к сигарете. Пламя высветило лихорадочное веселье в его взгляде. — Не знаю. Я мог бы стать лучшим актером, чем вы думаете. Нет, это меня не удивило. Разве что я вчера вечером говорил с Канифестом у него в кабинете, и он ничего подобного не упоминал. Ладно, ладно, может, она потревожила призрак этого дома. А другие гости есть?
— Да. Ваш дружок Райнгер.
Беннет выпрямился.
— Успокойтесь, — продолжал Уиллард, когда Бохун вынул сигарету изо рта. — Угомонитесь и послушайте меня. Вы ничего не сможете сделать. Он здесь — и Морис ему рад. Не хотелось бы об этом говорить, но, прежде чем вы соберетесь свернуть ему шею, напомню — вы младший брат. Морис рассеян, но не дай бог встать у него на пути. Они хотели держаться поближе к Марсии — и у них это получилось.
— И как этой свинье удалось этого добиться?
Уиллард весело прищурился. Он словно постепенно оправлялся от потрясения. Порылся в кармане в поисках трубки.
— Легко. Райнгер хитер, умен, и он культурный — да, не фыркайте, — он культурный человек. Он приехал сюда вчера раньше, чем мы. Когда мы прибыли, навстречу нам вышел Морис, отечески похлопывая Райнгера по плечу…
— Значит, Морис не уехал в Лондон?
— Нет. Райнгер, судя по всему, сделал ему весьма интересное предложение. Он решил, что ученые труды Мориса можно использовать в фильме, совершенно особенном, если взять Мориса консультантом. Возможно, это розыгрыш, но Морис — живой человек…
— Начинаю понимать. Танцовщицы, песни, что-то типа «Королевской вечеринки». — Бохун повысил голос. — Уиллард, хотите сказать, мой братец совсем слетел с катушек?
— Вот тут вы ошибаетесь. Смотрите, Джон, Райнгер кое-что да может. «Борджиа» и «Королеву Екатерину» он поставил чертовски хорошо. Он исторически точен настолько, насколько это вообще возможно, если не говорить при этом правду.
Бохун шагнул вперед.
— Очень этому рад. Возможно, вы еще больше им восхититесь, если я скажу, к чему привела ушлость этой свиньи. — Беннету показалось, что Бохун говорит то, в чем не следовало бы признаваться и о чем он потом пожалеет, и он сам все понимает, просто не может остановиться. — Вам рассказать, как он перешел нам дорогу? В любом случае, если бы Марсия была жива, никакой пьесы не было бы. Канифест отказался нас поддержать.
Уиллард дернулся и поймал выпавшую трубку, затем приподнялся с кресла.
— Но он…
— Он сказал мне вчера — ни единого пенни. Я видел его в офисе «Глоуб джорнал». Сидел в углу, важный, как изваяние. По зрелом размышлении (кхм-кхм) он решил, что из соображений приличия нельзя, чтобы фамилия Канифеста фигурировала на театральных афишах. Груз имени! Как вам это, а, Уиллард? Так что если вы не получите этого контракта…
Он умолк.
— Я никогда не строил из себя великого актера, Джон, — тихо сказал Уиллард. — Но не думаю, что я заслужил подобное.
Бохун помолчал и провел ладонью по глазам, потом негромко произнес:
— Прошу прощения, старина. Боже, не надо мне было этого говорить… Думаю, вы уже поняли, что я эгоистичный дурак, который обычно рта боится раскрыть, а когда все же раскрывает, то все портит. Я правда не хотел. Но произошло все это, и… хотя теперь уже не важно. Райнгер наверняка поговорил с Канифестом, вот и все. Не думаю, что Райнгер знал. Если бы только Марсия так не сглупила.
— Знал? — повторил Уиллард. — На что вы намекаете?
— Ни на что.
— На то, что наш выдающийся издатель собирался сделать Марсию леди Канифест?
Бохун закашлялся:
— Это чушь, и вам самому это наверняка известно. Думаете, она бы согласилась? С чего вы вообще это взяли?
Уиллард посмотрел на него и насмешливо отвесил поклон.
— Полагаю, это расплата за то, что я стар и дряхл. Не горю желанием играть роль отца-исповедника, но молодые дамы думают иначе. О, это не то чтобы секрет. Дочь Канифеста сказала вашей милой племяннице Катарине, а Катарина (надеюсь, с ее разрешения) сказала мне. Девушка явно беспокоится. Что я мог сделать — разве что пощелкать языком и помолчать. Бога ради, если Канифест женится на Марсии, сделанного уже не воротишь. — Он вдруг замолчал. — Она мертва. Она мертва — и я забыл об этом. Никак не могу свыкнуться, Джон. Все кажется, она может войти в любую минуту.
В комнате, казалось, стало еще более тихо и мрачно. Бохун подался к графину бренди, но остановился, распрямил плечи и обернулся.
— Итак, что же случилось вчера вечером?
Уиллард задумался:
— Факты назвать трудно. Марсия играла. Это была сила, проклятая сила, тот самый гипноз или что-там еще, то, чему невозможно противостоять, но я никогда не видел, чтобы она — в обычной жизни — играла столь вдохновенно. Она говорила, что «настраивается», и прочие глупости.
— Думаете, это были глупости?
— Да, знаю, что вы оба думаете о воздействии этого места. Она могла в это поверить, но кто-то должен был предложить ей реплики и получше. Думаю, теперь я понимаю, в чем талант Райнгера — он дрессировщик. Если бы он ставил этот спектакль, то направил бы ее силы куда надо.
Уиллард на мгновение поднял глаза и продолжил набивать трубку.
— Продолжайте, — сказал Бохун.
— За обедом, охотно признаю, она была ослепительна. Это впечатление усиливала ваша столовая — полированный дуб, свечи и большие окна, за которыми светила луна. Марсия была в серебряном платье, а волосы ее были убраны, как на портрете герцогини Кливлендской[16] над камином. Иллюзия была превосходная. Райнгер сидел с каменным лицом, но Морис буквально трепетал от восторга. Ради такого случая он надел очки с самыми толстыми линзами. А что до Катарины и дочки Канифеста, не думаю, что они были ею очарованы. Крошка Луиза, похоже, ее ненавидела. Катарина же даже сцепилась с ее светлостью, когда Марсия сказала что-то совсем уж бредовое.
— Крошка Кейт, — сказал Бохун. — Боже, никогда бы не подумал! Да я вообще сейчас не в состоянии думать. Я был в Лондоне. Отсутствовал несколько месяцев и даже не приехал сюда, не видел крошку Кейт…
Уиллард фыркнул:
— Треклятая крошка Кейт. Слушайте, Джон, вы вообще что-нибудь о ней знаете? Вы хоть о чем-то, кроме своих фантазий, думаете? Ей двадцать один, она управляет вашим домом, она весьма красива и в жизни не бывала нигде дальше Лондона. А у вас с Морисом дом держится на грезах и тенях.
— С чего вы начали? — вежливо подсказал Бохун.
Уиллард словно мысленно спорил сам с собой:
— С этого. Вы даже не знаете, какой была Марсия и почему кому-то пришло в голову ее убить. И вы, полагаю, не чувствуете дьявольщины в своем же доме. Она всюду пробуждала дьявольщину. Если бы вы ее не любили, она позволила бы вам или кому угодно себя ненавидеть. — Он ударил по подлокотнику, и его странные желто-карие глаза вспыхнули. — О да, понимаю, она бы лишь потворствовала — подгоняла бы и щелкала бичом. А что до нас, то мы, как звери в цирке, лишь прыгали в бумажные кольца, забирались на тумбы, и ей обычно достаточно было холостого выстрела, чтобы угомонить нас. Я сказал — обычно.
А теперь я расскажу вам, что случилось после ужина и почему убийство меня не удивило.
Марсия захотела осмотреть дом при свете луны, чтобы Морис нес свечу и рассказывал о тайнах Белого Монастыря. Разумеется, Морис был в восторге. Мы все тоже пошли. Райнгер слишком много шутил, был излишне внимателен к их сиятельству Луизе, Катарина была со мной. А Марсия находила что сказать нам всем. О да, иногда она забирала у Мориса свечу, дабы показать свои глаза и улыбку, и она очаровала Мориса, да что там — даже из Райнгера выбила искру, а уж он-то неподатлив, но вот подхватил же ее серебряный плащ, едва не упавший на пол. С девушками она обращалась не без покровительственного сарказма. Полагаю, я был не в духе — уж не знаю почему. Она все дразнила меня, мол, из меня вышел бы никудышный Карл II. Заметьте, именно тогда, когда я вдруг начал понимать, как нужно играть эту роль. В этих темных комнатах, которые рождали сверхъестественное ощущение, будто хозяева буквально только что их покинули, я понял, я прочувствовал роль, и такого не бывало со мной со времен, когда я играл Питера Иббетсона![17] Мне даже мнилось, что меня ждет оглушительный успех. Потом мы пришли в комнату Карла Второго…
Уиллард повернулся к Беннету:
— Боюсь, вам это покажется чушью. Комнату Карла Второго сейчас занимает наш друг Бохун. Интерьер там остался почти такой же, как был. Кроме того, там есть лестница, между внутренней и внешней стеной, и она ведет к двери на нынешнем боковом крыльце, с которого мы зашли в дом. Дверь (конечно, не секретная) находится в задней части крыльца. Ее сделали, чтобы Карл мог выходить через луг к павильону, минуя главный вход.
— Да, разумеется, — нетерпеливо сказал Бохун. — Продолжайте.
— Морис показал нам эту лестницу. Я уже ее видел, конечно, но Марсия вытащила меня на каменную площадку, когда там столпились остальные. Сквозило, да и света было лишь от свечи, что держал Морис. Там очень узкий, крутой и длинный лестничный пролет. Помню, он казался опасно похожим на обрыв. Потом… я не знаю, никто не знает, задул ли свечу сквозняк, или кто-то толкнул Мориса под локоть, или еще что случилось, но свеча погасла. Я услышал, как в темноте кто-то хихикнул. Не засмеялся, а именно хихикнул, и это было куда хуже. Потом я почувствовал толчок — и поймал Марсию, когда она полетела вниз по лестнице.
— Ее… — хрипло выговорил Бохун, — ее…
— Толкнули? Да. Точнее, попытались сбросить с лестницы.
Уиллард встал, раскурил трубку, вдохнул густой дым и ткнул мундштуком.
— Более того, она это знала. Но когда свет снова зажгли, она обернулась с такой медленной сияющей улыбкой и сказала — я, конечно, не могу изобразить ее, но помню ее слова в точности: «Надо же, какой ужас, я едва не убилась!» И она не шутила, Джон, она наслаждалась — да, самой возможностью погибнуть.
Бохун принялся расхаживать по коврику у камина. Сигарета догорела почти до самых губ, он обжегся и бросил окурок в огонь.
— Вы не знаете… не знаете… Кто?
— Понятия не имею. После этого мы завершили экскурсию, было четверть двенадцатого.
— А потом?
Уиллард замялся:
— И вот тогда она, похоже, начала беспокоиться. Ну, не то чтобы нервничать из-за случившегося, просто стала нетерпелива и рассеянна, будто ждала кого-то. — Глаза его словно подернулись дымкой, и он тихо добавил: — Возможно, вас?
— Возможно. Мне не хотелось возвращаться. Вы понимаете, что я услышал от Канифеста? Все наши планы рухнули. Я пил, если хотите знать правду. И потом поехал домой, думая, что, черт возьми, я скажу, когда приеду. — Он шумно свел ладони.
— Ну и что было дальше?
— Я должен был понять, — задумчиво отметил Уиллард, — как она отнесется… Хотя не суть. В полночь она настояла на том, что пойдет спать — рановато по меркам Марсии. Я не хотел, чтобы она шла туда — Морис предложил отправить с ней одну из горничных, но она отказалась. Мы направились в павильон. Ночь была облачная, и как раз пошел снег и подул сильный ветер. Мы ее проводили, — сказал он с нажимом, — вернулись, и Морис потащил Райнгера в библиотеку обсуждать фильмы. Морис совсем позабыл о пьесе. Райнгер как-то странно, почти издевательски пожелал мне доброй ночи, когда я сказал, что пойду к себе. — Он сдул пепел с края пепельницы. — Вообще-то, я вернулся в павильон.
— Ох…
— Я был там, — очень тихо сказал Уиллард, — ровно десять минут. Ровно столько она мне позволила. Она, кажется, удивилась, когда я постучал, и не то чтобы была недовольна, но будто ждала кого-то другого. Пока мы разговаривали в спальне, она дважды успела выйти и посмотреть в окна гостиной. Она выглядела еще более неспокойной и расстроенной. Мы выпили портвейна и закурили. Но чем больше я настаивал, что кто-то совершил уже два покушения на нее, тем больше это ее веселило. Она сказала: «Вы не поняли про конфеты, а что до другого, я, разумеется, не боюсь…»
— Кого?
— Не знаю. Она лишь закинула руки за голову (помните этот ее жест?). Словно вдыхала жизнь, вдыхала с каким-то пресыщенным удовлетворением. И нет, она не играла. Через десять минут она вышла со мной через входную дверь. Она все еще была в серебряном платье, а снаружи валил снег. Больше я ее не видел.
Снег. Беннет подался к огню. В его затуманенном мозгу снова всплыл вопрос про снег.
— А вы помните, когда именно пошел снег, мистер Уиллард?
— Ну… да, если это имеет значение. Когда мы отвели Марсию в павильон, в десять минут первого.
— И вы не знаете, когда он прекратился?
Актер быстро обернулся. Он явно намеревался сказать что-то резкое, но затем будто передумал и бросил задумчивый взгляд на Бохуна.
— В принципе, да. По причинам, которые сейчас объясню, мне всю ночь не спалось. Сначала лаяла собака. Я много раз подходил к окну, хотя моя комната не в задней части дома и павильон я видеть не мог. Но я заметил, какой был сильный снег и как недолго он шел. Часа два, примерно с начала первого до начала третьего. Сколько раз я смотрел на часы этой ночью… А что?
По комнате глухо разнесся стук в дверь. Над низинами усиливался ветер и выл в трубах. Краем глаза Беннет увидел, что вошел Томпсон.
— Простите, сэр, приехал доктор Уинн и инспектор полиции, за которым вы посылали. Там… там с ними еще кое-кто…
Значит, Марсию Тэйт убили до двух часов ночи, возможно около двух, поэтому снег стер следы убийцы. Но почему это его обеспокоило? Беннет даже вздрогнул, когда снова услышал голос Томпсона:
— Другой че… другой джентльмен просил передать его карточку мистеру Беннету. Вы мистер Беннет, сэр? Благодарю вас.
Беннет взял карточку, на которой было нацарапано: «Друг сэра Генри Мерривейла хочет поговорить с вами наедине». Аккуратная гравировка гласила:
ХАМФРИ МАСТЕРС
СТАРШИЙ ИНСПЕКТОР
ОТДЕЛ КРИМИНАЛИСТИКИ
НОВЫЙ СКОТЛЕНД-ЯРД
