В пекле огненной дуги

Виталий Мальков, 2018

Роман основан на реальных событиях. В центре сюжета – судьбы двух пограничников: лейтенанта Александра Романцова и рядового Семёна Золотарёва. У каждого из них за плечами служба на непростом участке границы; у одного – в Восточном Казахстане, а у другого – на Памире. Но теперь оба оказались в Среднеазиатской дивизии Отдельной армии войск НКВД, воюющей в составе Центрального фронта… 15 июля 1943 года на Курской дуге начинается наступление советских войск. Взводу лейтенанта Романцова, в котором осталось всего 18 человек, приказано прикрывать открытый фланг батальона, наступающего на деревню Самодуровка. Немцы пытаются обойти наши войска и нанести удар с тыла, но на их пути встают пограничники. Начинается неравный бой…

Оглавление

Из серии: Война. Штрафбат. Они сражались за Родину

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги В пекле огненной дуги предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 1

Лейтенант Романцов

На Орловско-Курском направлении

Встали две армады, два врага,

И звенит в преддверье наступления

Курская железная дуга.

(В. Силкин)

Я столько раз видала рукопашный,

Раз наяву. И тысячу — во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

(Ю. Друнина)

Шёл третий год великой войны, подобной которой никогда раньше человечество не знало. Третий год русская земля обильно поливалась кровью своих защитников и врагов, стремящихся поработить и низвести живущий здесь народ. Третий год земля содрогалась от грохота разрывов снарядов и бомб. Земля устала от этой страшной, кровопролитной войны, она неистово желала изгнания полчищ захватчиков и наступления мира. Она тосковала по заботливым, мозолистым рукам тружеников и жаждала быть возделанной, чтобы радовать людей щедрыми урожаями пшеницы и ржи, картофеля и сахарной свёклы. Земля измучилась в этом затянувшемся ожидании…

Июль 1943 года выдался в Центральном Черноземье жарким. Короткие моросящие дожди лишь ненадолго снимали эту жару, немного охлаждая перегретую почву. В такую пору хорошо отдыхать где-нибудь на берегу реки или озера, укрывшись от палящего солнца в тени деревьев и пребывая в приятном томлении. Но так вышло, что именно в эти жаркие дни здесь, на юго-западе среднерусской возвышенности, скопились огромные массы людей и боевой техники и разгорелось величайшее сражение, от которого зависел дальнейший исход войны.

В этих русских лесах и полях сошлись в неистовом противостоянии две могучие, миллионные армии, чтобы сокрушать друг друга со всей яростью и лютой ненавистью.

Испытанием на крепость человеческого духа стала эта битва для тех, кто поднялся на защиту своего Отечества. И они стояли насмерть под невиданным по силе натиском фашистской орды и уходили в бессмертие, совершая великий воинский подвиг. Они побеждали страх перед смертью, потому что каждый из них прекрасно понимал — от него тоже зависит будущая победа над врагом. И каждый осознанно принимал решение отдать свою жизнь ради того, чтобы мирно и свободно жили его родные и друзья, все те, кто был ему дорог. Именно мысли об этих людях, прежде всего, помогали солдату или офицеру подниматься в атаку под смертельным огнём, придавали душевных сил и мужества…

15 июля 1943 г., Курская область.

Опять снился Восточный Казахстан… Он ехал верхом на своём вороном Булате по степи. Конь фыркал и прядал ушами, что-то сильно беспокоило его. Рука инстинктивно потянулась к ремню винтовки и сняла её с плеча. А затем раздался чей-то испуганный, истошный крик, заставивший содрогнуться…

Романцов открыл глаза и с трудом различил перед собой в темноте скуластое лицо рядового Сайфулина.

— Таварыщ лэйтэнант!.. Таварыщ лэйтэнант, праснытэс. — Боец тряс его за плечо.

— Что случилось? — Романцов потянулся и вылез из ниши в окоп, прислушиваясь к окружающим звукам и с неохотой возвращаясь к реальности. Перед его глазами всё ещё стояли горы.

Странно, но, кроме голоса бойца, ничто вблизи не нарушало тишину. Лишь где-то далеко отсюда одиноко тарахтел немецкий МГ[1]. Эта «Циркулярка Гитлера» строчила не то по какой-то конкретной цели, не то просто так наугад, для острастки, на случай если вдруг кто-то решил подкрасться. А может, немецкий пулемётчик был пьян и таким образом «спускал пар».

— Камандыр роты завет, — доложил Сайфулин.

— Зовёт, говоришь? — Романцов поднял к глазам левую руку, пытаясь разглядеть циферблат часов.

Хотел было достать из полевой сумки фонарик, но в этот момент, как по заказу, над нейтральной полосой зажглась осветительная ракета, и стало видно две стрелки — часовую и минутную. Половина третьего! Выходило, что ему удалось поспать всего-то два часа с гаком. Негусто, конечно, но, как говорится, выбирать не приходится. На передовой зачастую даже час сна бывает большим подарком. Потому-то главное желание бойца — вдоволь выспаться в тишине, без взрывов и прочих гремящих «аккордов» жуткой и постылой «симфонии войны».

Натянув сапоги, Романцов быстро пошёл по траншее в сторону КНП[2] командира роты. Чутьё подсказывало, что сегодня больше спать не придётся. Посреди ночи ротный без серьёзного повода вызывать не будет. Скорее всего, предстоит либо очередная передислокация, либо наступление.

«Что ж, пожалуй, второе даже лучше», — решил для себя лейтенант, осторожно переступая через спящих на дне траншеи солдат.

«После десяти дней ожесточённых боёв немец выдохся, и теперь его надо нещадно лупить и гнать отсюда к чёртовой матери. Гнать до границы, а потом и до самого Берлина! Чтобы до скончания веков фрицы запомнили, что такое русская Кузькина мать…»

Свернув из траншеи в ход сообщения, он попал на небольшую площадку, в конце которой висел брезентовый полог, закрывающий вход в блиндаж ротного. По краю полога изнутри пробивалась тонкая полоска света.

— Стой, кто идёт! — тут же встретил его окриком солдат, охранявший КНП.

— Свои, боец. Лейтенант Романцов.

— Здравия желаю! — Часовой пропустил его, и Романцов, откинув полог, пригнувшись, вошёл.

Ротный, капитан Васильев, сидел за столиком, наспех сколоченным из необструганных досок, видно, взятых в ближних дворах, и нервно постукивал пальцами по лежащей перед ним карте. Рядом с картой стоял сделанный из гильзы «сорокапятки» керосиновый светильник, тускло освещавший блиндаж. Также на столе лежала фуражка ротного. Она была такая же как у Романцова — с зелёной тульей и синим околышем, хотя рота относилась к стрелковой дивизии. Но, видимо, Васильев не желал менять эту фуражку на общевойсковую, храня её как память о своём пограничном прошлом. Дивизия создавалась из пограничников, служивших в Средней Азии, и только позже её переименовали в 162-ю стрелковую.

Лейтенант тоже не расставался с этим атрибутом пограничных войск НКВД, который был дорог и мил его сердцу. Слишком много он пережил за пять лет службы на границе, и теперь избавиться от старой фуражки просто-напросто означало предать пограничное братство и своё прошлое. Да и многие другие воины дивизии поступили точно также.

У стенки, прямо на земляном полу, вповалку спали, посапывая, трое солдат. В воздухе пахло едким табачным дымом, керосином и потом.

Другие два взводных и политрук роты Утенин уже находились здесь и, как и ротный, сидели на ящиках из-под снарядов, сложенных в стопки по три. Ещё одно такое же «сиденье» пустовало.

— Разрешите? — по-уставному спросил Романцов, хорошо зная, что ротный не любит панибратства в ответственные моменты и «на людях», хотя в разговоре один на один на это внимания не обращал — они хорошо знали друг друга ещё по службе на границе.

— Садись, — коротко сказал Васильев, окинув лейтенанта цепким взглядом, от которого не ускользала ни одна мелочь во внешнем виде подчинённых.

Капитан был старше Романцова на год — недавно отметил свой двадцать восьмой день рождения. Среднего роста и обычного телосложения, он обладал рассудительным умом и смекалкой и старался беречь солдат. Сам он был родом откуда-то из-под Новосибирска. Храбрость, упрямый характер и щедрая душа выдавали в этом человеке настоящего сибиряка, на которого смело можно положиться в самую трудную минуту. Такие вот надёжные сибирские мужики отстояли Москву в ноябре-декабре 1941-го. В марте, в боях на Севском направлении, Васильев не раз подымал роту в атаку, первым устремляясь на врага.

Романцов снял с головы фуражку и присел на пустые снарядные ящики. Кто-то из спящих всхрапнул и перевернулся на другой бок.

— Значит, довожу до вас задачу, которая стоит перед нашим батальоном, — без всяких предисловий начал Васильев. — В четыре часа утра мы начинаем наступление, прорываем немецкую оборону и атакуем Самодуровку, — ротный указал карандашом нужную точку на карте, — выбиваем противника из занимаемой им восточной части села и, закрепившись там, ждём подхода основных сил полка. Наша рота, понятное дело, наступает на правом фланге батальона. Взвод Романцова прикрывает правый фланг роты. Соседа справа у тебя, Александр Демьяныч, не будет. Так что, держи ухо востро, чтобы фрицы тебя не обошли. Местность там неровная, со складками… Всякое может быть… Поручаю это дело тебе, поскольку под Севском твои бойцы себя хорошо показали, да и комбат тебя сам назвал. Усёк? — Он внимательно посмотрел на Романцова, затем переглянулся с политруком и продолжил. — В общем, такой вот расклад… Ах да, забыл ещё сказать, что в наступление пойдём втихую, без всякого артиллерийского шухера. Подкрадёмся к немцу до рассвета и возьмём его тёпленьким. Так наверху порешали, а наше дело — выполнять… Ну, всем всё понятно или есть какие вопросы?

Васильев всегда так спрашивал, видимо, чтобы лишний раз убедиться, что до всех действительно дошла его мысль.

— Вопросов нет, возражений тоже, — ответил за троих Романцов. — Пойдём немца будить.

— Кстати, Александр Демьяныч, что-то ты у нас кандидатом в партию уже заходился, — заговорил политрук Утенин. — Обещаю тебе, как только завершится эта битва, станешь коммунистом. Лично я считаю, что ты давно достоин.

Крепко сложенный и русоволосый, политрук был живым олицетворением идеального образа коммуниста, с которого следовало брать пример. Иногда он даже казался каким-то уж слишком нереальным, потому что практически не имел недостатков.

— А вот за эти слова спасибо, Николай Трофимович. — У Александра и в самом деле улучшилось настроение. — Теперь мне и в бой будет легче идти.

— Вот и добре. — Ротный кисло усмехнулся. — Сигнал к наступлению — красная ракета, — добавил он, затем снял с ремня и положил на стол фляжку. — Ну что, мужики, перед боем по пятьдесят за победу. Из стратегических резервов старшины…

Он заметно постарел за последние полгода. На лице прорезались морщины, а на висках появились седые проблески. И это в двадцать восемь лет… Похоже, не прошли бесследно февральский переход из Ельца и последующие мартовские бои. Да и здесь, на Тепловских высотах, конечно же, сказалось постоянное нервное напряжение последних десяти дней, хотя полк в сражении практически не участвовал. Но ведь ежедневное ожидание боя тоже изматывает.

Вообще, у Романцова было такое ощущение, будто с февраля, когда 162-ю стрелковую дивизию отправили на фронт, прошло уже лет пять. Слишком много выпало разных бед и страданий на долю людей, слишком много они натерпелись. Сначала был этот тяжёлый десятидневный переход по занесённым снегом дорогам, в голоде и холоде, когда приходилось прилагать воистину нечеловеческие усилия, побеждая усталость и отчаяние. А потом… потом начался настоящий кошмар войны. Дивизия, не успев толком отдохнуть после перехода, была поспешно брошена в наступление. Причём, практически без танков и поддержки артиллерией, точно не зная, какие силы ей противостоят. Видимо, кому-то наверху очень хотелось быстрой победы, только вышло всё совсем иначе. Как и следовало ожидать, наступление захлебнулось и не принесло ожидаемого успеха. Зато были огромные потери…

А теперь это сражение… Оно оказалось несравнимым с теми весенними боями. И хотя дивизия до сих пор полностью в него не вступила, легче от этого не было. Сначала рыли окопы на одном рубеже, затем дивизию перебросили на другой, где, понятное дело, вновь пришлось «вгрызаться зубами в землю», а это, опять же, немалый физический труд. Да и от немецких самолётов досталось всем — как первой линии обороны, так и второй…

* * *

Безоблачное небо было густо усеяно звёздами. Они подмигивали друг дружке, словно обменивались между собой какими-то своими, непонятными людям сведениями. А посреди всего этого грандиозного звёздного моря неторопливо и величаво странствовал большой, яркий серп луны, в серебристом сиянии которого земля выглядела загадочной и зачарованной. И создавалось такое удивительное впечатление, будто на свете и вовсе нет никакой войны. Но Романцов знал, что она, злая сука-уродина, конечно же, где-то тут, рядом, только затаилась до поры до времени, готовясь к своим новым страшным деяниям.

На позиции взвода было тихо. Шальной немецкий пулемёт тоже молчал — может быть, пулемётчик уснул, окончательно опьянев, или ему просто надоело пулять почём зря.

Бойцы спали. Бодрствовал, как и положено, один часовой. Он всматривался поверх бруствера окопа в темноту, скрывающую врага.

— Как обстановка? — спросил Романцов, встав рядом с часовым.

— Высо спакойна, таварыш лэйтэнант, — доложил Сайфулин. — Нэмцы атдыхают.

— Вот и хорошо. Значит так, Рахман, аккуратно буди взвод. Скоро наступление.

— Наступат будым? — Сайфулин насторожился.

— Будем, Рахман, будем. А ты что, боишься, что ли?

— Ныкак нэт, таварыш лэйтэнант. Пачыму сразу баюс? Вы же мэна знаитэ.

Действительно, под Севском Сайфулин показал себя в бою далеко не трусом, в том числе и в рукопашной.

— Извини, Рахман, не хотел тебя обидеть. — Романцов хлопнул рядового по плечу. — Ну, иди, подымай взвод. Времени мало.

Сайфулину уже исполнилось тридцать три. Дома, в рабочем посёлке под Чкаловом[3], у него осталась семья — жена и две маленькие дочки. До войны он работал строителем, а когда началась Великая Отечественная, пошёл добровольцем на фронт. Получил ранение в руку под Москвой и, вылечившись, принял неожиданное предложение пойти служить на границу. Так Сайфулин оказался там же, где и Романцов, а именно, в Восточном Казахстане. Ну а в ноябре 1942-го, когда началось формирование 162-й Среднеазиатской дивизии, он попал туда…

С вражеской стороны взлетела осветительная ракета и зависла над полем. Где-то там находилась Самодуровка, которую предстояло освободить.

До села отсюда было примерно около километра. Конечно, многовато, хотя на войне расстояние — вещь относительная. Порой и сотня метров кажется бесконечной, а тут — пять раз по столько же. Вот и думай, чем эта тысяча метров обернётся для батальона и лично для его, Романцова, взвода. А во взводе-то осталось всего лишь восемнадцать человек, вместе с командиром. Остальные уже полегли на этих курских полях. Вот такая получается арифметика. Но расстояние это проклятое надо, во что бы то ни стало, пройти. И Самодуровку надо взять, потому что таков приказ, хотя и не в приказе дело. А дело всё в том, что надо освобождать родную землю от фашисткой мрази. Надо гнать её поганой метлой туда, откуда она сюда прилезла подобно стае саранчи, разрушая на своём пути города и сёла, убивая и бесчинствуя. Гнать отсюда эту сволочь! Гнать! Гнать!..

Через несколько минут взвод уже готовился к наступлению. Одни солдаты осторожно задымили самокрутками, другие приводили в порядок амуницию и проверяли оружие.

Романцов отыскал своего помощника, старшего сержанта Гончаренко.

— Гриша, проверь, чтобы у каждого была полная фляжка, — распорядился взводный. — Посмотри, сколько осталось дисков для пулемёта. Чтобы было не меньше трёх запасных. Если что, попроси в соседнем взводе. Сошлёшься на приказ ротного… В четыре утра двинемся на Самодуровку. Мы должны её взять и удерживать до подхода основных сил. Так что, думаю, денёк предстоит жаркий.

— Трэба, значить, удэржим, — с бравадой ответил Гончаренко и поводил могучими плечами.

Родом Григорий был из Киевской области. Рослый, крепкий телом и круглолицый, он обладал недюжинной силой, а в рукопашной любил использовать сапёрную лопатку. На границу он попал ещё в сороковом, когда ему шёл двадцать второй год, и служил на Памире. А в одном взводе они оказались уже в Ташкенте в ноябре сорок второго, при формировании дивизии.

— А смерти не боишься? — спросил вдруг Романцов. Он и сам сейчас не мог себе объяснить, почему задал этот вопрос.

— Смэрти? — Гончаренко хмыкнул и пожал плечами. — Та я про нэе нэ думаю.

— Ну и правильно, Гриша. Ладно, иди.

Гончаренко скрылся за изгибом траншеи, по пути расталкивая спящих.

Романцов почувствовал облегчение. Он тоже старался гнать прочь мысль о том, что в любой момент может погибнуть. На войне от смерти не застрахован никто — ни храбрец, ни трус. Старуха с клюкой себе на уме, она выбирает, кого с собой забрать, по каким-то одной ей ведомым критериям. Бывает так, что она долго обходит стороной какого-нибудь отчаянного смельчака, словно боится его, но потом, в самый неподходящий момент, неожиданно подкрадывается и… поминай, как звали. А почему так происходит? Пожалуй, это не сможет объяснить даже самый башковитый учёный.

— От неё, костлявой, как ни бегай, а всё одно… рано или поздно достанет, — раздался за спиной хрипловатый голос.

Обернувшись, Романцов увидел перед собой младшего сержанта Петрова, самого старшего во взводе. Ему в мае стукнуло четыре десятка. Молодые бойцы уважительно называли его «дядька Степан», и ему такое обращение, судя по всему, нравилось. Он был чуть пониже Гриши, но такой же широкоплечий, а руками мог гнуть подковы.

— Но всё же лучше бы подольше побегать, — произнёс кто-то в темноте.

Видимо, этот разговор привлёк всеобщее внимание.

— Подольше тебе… — Петров засопел. — Я этих тварей ненавижу настолько, что мне плевать на смерть. Они пришли на нашу землю, чтобы глумиться над нами, чтобы убивать нас, насиловать наших жён и дочерей… Возомнили почему-то, что им всё дозволено… — Он зло выругался и замолчал, не договорив то, что в нём накипело.

Романцов знал, что у Петрова в Сталинграде погибла при бомбёжке двоюродная сестра с шестнадцатилетней дочерью, и хорошо понимал чувства младшего сержанта.

Подсвечивая фонариком, лейтенант прошёл по траншее на правый фланг взвода. Здесь самым крайним был рядовой Сегалов — коренастый тридцатишестилетний сибиряк. Он сидел в своём окопе и что-то бубнил себе под нос.

— Опять молишься? — догадался Романцов.

Впервые он увидел «поповские штучки» Сегалова ещё в марте, во время первых боёв. Конечно, сперва это сильно покоробило, но потом уже не вызывало особого неприятия.

«Война всё же, смерть кругом, — решил тогда Романцов. — Пускай молится, если так легче»…

— Так точно, товарищ командир, молитвочку о спасении читаю. — Сегалов трижды перекрестился.

— Неужто и вправду в бога веришь?

— Честно говоря, сомнения есть, — подумав, ответил боец. — Родители мои веруют. В церковь регулярно ходят, посты соблюдают.

— Понятно. Странно только, как это тебя, такого верующего, в войска НКВД взяли.

— Так я же раньше неверующим был, — Сегалов усмехнулся.

— Думаешь, бог поможет в живых остаться?

— Кто его знает, — солдат пожал плечами.

— То-то и оно. Ты давай-ка лучше с этими поповскими бреднями заканчивай.

— Я постараюсь, — после паузы произнёс Сегалов, но прозвучало это как-то не очень убедительно.

Романцов посветил фонариком на часы. Стрелки показывали без десяти четыре.

— Всё в порядке, товарищ командир, — доложил появившийся рядом Овчаренко.

— Передай по взводу. Всем приготовиться. Сигнал к наступлению — красная ракета. Сам будешь находиться возле меня. В случае чего, примешь на себя командование.

Лейтенант спрятал фонарик в полевую сумку, затем опустил на подбородок ремешок фуражки, чтобы она не свалилась с головы при резких движениях, одёрнул гимнастёрку поправил на ремне кобуру с ТТ[4], бинокль и дурацкую противогазную сумку которая по сути являлась ненужным балластом и только мешала в бою. Слава богу на этой войне пока ещё никто не применил отравляющих веществ.

«Всё, теперь можно и наступать…»

Он внутренне собрался в ожидании сигнала. Все посторонние мысли тут же бесследно растворились в ночной темноте. Впрочем, небо на востоке, у самого горизонта, начало сереть, предвещая рассвет.

Романцов взглянул вдоль траншеи и едва различил там силуэты бойцов. За жизнь каждого из них он нёс ответственность, и прежде всего — перед собственной совестью. За каждого убитого она, как строгий и беспристрастный судья, конечно же, спросит с него, и не помогут здесь никакие доводы о приказе и о том, что на войне без потерь не бывает. В любом случае, он, лейтенант Романцов, как командир взвода, будет ощущать свою вину, если погибнет даже один его солдат.

«А может, обойдётся без потерь? А вдруг? Ведь такое порой случается. Ведь бывает же счастливое везение… Эх, если бы, если бы…»

* * *

Ракета, как ни странно, взлетела неожиданно, и Романцов на какое-то мгновение замешкался, растерянно наблюдая за ней. Но уже в следующую секунду он выбросил своё крепкое, тренированное тело из окопа и пошёл быстрым шагом по полю, краем глаза замечая, что слева от него выросла цепь красноармейцев.

Батальон в полной тишине двинулся в наступление, и от этой тишины возникла иллюзия нереальности происходящего. Эта тишина давила и даже немного пугала.

Уже было пройдено не меньше сотни метров, а немцы пока ещё не открывали огонь. То ли они не видели наступающих, то ли просто подпускали их поближе, чтобы встретить убийственным, шквальным огнём и разить наверняка.

Вчера немцы в результате яростного и скоротечного боя были стремительно выбиты из села Тёплое и окопались на этом поле, заняв те самые окопы, в которых неделю назад держали оборону бойцы 140-й дивизии. Теперь предстояло выбить врага и отсюда.

Над землёй потянулось белесое полотно утреннего тумана. Но стелилось оно слишком низко, едва достигая пояса, и в нём невозможно было спрятаться, стать невидимым для вражеских глаз.

Прошли ещё около сотни метров, и по-прежнему вокруг стояла тишина. Это уже было подозрительно.

«Что за чёрт? — подумал Романцов, напряжённо вглядываясь в струящиеся по полю туманные потоки. — Почему немцы не стреляют? Заснули все, что ли?»

Неожиданно в десятке метров перед собой он увидел бруствер траншеи и, немного растерявшись от ощущения её безжизненности, побежал вперёд, готовый вступить в смертельную схватку. Но его странное ощущение оказалось верным — в траншее и в самом деле никого не было. Немцы почему-то бросили эту линию обороны.

— Занять траншею! — подал он взводу команду которая, впрочем, была излишней — бойцы и так уже это сделали. — Следим за сигналами!

— Почему они отступили? — спросил оказавшийся рядом рядовой Семён Золотарёв, бойкий и смекалистый курский парень. — Как думаете?

— Да хрен их знает, — пожал плечами Романцов. — Скорее всего, отошли к Самодуровке, чтобы лучше укрепиться.

— Темнят что-то фрицы. Может, готовят западню?

Лейтенант хмыкнул. Золотарёв нравился ему своей сообразительностью и тем, что был склонен к глубоким рассуждениям, которые порой удивляли и даже ставили в тупик. Его серые глаза почти всегда были полны какой-то необъяснимой грусти, которая не вязалась с возрастом Семёна. Такая грусть обычно свойственна людям, пожившим и повидавшим, но никак не тому, кому идёт всего лишь двадцать второй год.

— Может, и готовят. Но село нам так и так надо брать.

Семён тяжело вздохнул.

— Чего так тяжко вздыхаешь? — Лейтенант внимательно посмотрел на рядового и заметил, что тот опечален. — Боишься, что ли?

— Да не в том дело. Дом вспомнил. Село-то моё не так уж далече отсюда. Южнее, к Белгороду.

— Ничего, закончим эту битву, и я попрошу, чтобы тебе отпуск дали. Навестишь своих.

— Спасибо, товарищ лейтенант. — Семён заулыбался. — Мне бы хоть пару деньков…

— Внимание! — передали по траншее.

Романцов взглянул влево и увидел там выросшую над окопом фигуру командира второго взвода. Лейтенант Кулагин поднял над головой правую руку, а левой сделал несколько махов вперёд, что означало: «Продолжать движение».

— Взвод, продолжаем движение! — негромко продублировал этот сигнал Романцов и выскочил из траншеи.

На поле вновь выросла неровная цепь наступающих.

«А может, они ушли и из Самодуровки? — пришла вдруг ободряющая мысль. — Или все перепились вусмерть и крепко дрыхнут?.. Эх, вот так бы идти и идти до самого села… Самодуровка… Что за дурацкое название? Здесь и погибать-то как-то несолидно… а то напишут, мол, погиб, освобождая Самодуровку… Нет уж, увольте…»

От таких размышлений Романцов немного повеселел. Возможность освободить село без особых усилий и потерь, конечно же, была привлекательной.

Между тем, небо светлело всё быстрей и быстрей. До восхода солнца оставалось минут двадцать-тридцать. Соответственно, и видимость быстро улучшалась. Теперь уже было понятно, что местность вокруг, как назло, ровная и практически открытая. Лишь кое-где темнели небольшие островки леса и какие-то бугорки, но в основном всюду простиралось ржаное поле. И хотя рожь местами высилась аж до пояса, и в ней, в случае чего, можно было залечь, но это как-то радовало не очень.

Да и значительная часть этого поля была покрыта большими чёрными проплешинами пепелищ и изрыта воронками от снарядов. Неделю назад здесь шли ожесточённые бои. Немцы одержимо, невзирая ни на какие потери, рвались к Тепловским высотам, которые считались «ключом от ворот Курска». Тут и там на поле виднелась подбитая фашистская техника: танки, самоходки, бронетранспортёры. Десятки стальных «монстров-убийц»… Все они уже не представляли опасности и теперь лишь безмолвно свидетельствовали о происходившей на этом участке фронта ужасной трагедии. Периодически на пути попадались начавшие разлагаться трупы немецких солдат и советских воинов. Тяжёлый смрад уже висел над ними, вызывая невесёлые мысли о бренности человеческой жизни. Но этим мыслям поддаваться было нельзя, потому что они ослабляли волю, а значит, мешали победить.

За невысоким пригорком открылась печальная батальная картина — уничтоженная батарея из двух 7б-миллиметровых орудий. Одна пушка лежала опрокинутой на левый бок, а вторая была смята вражескими гусеницами. Вокруг валялось множество гильз от снарядов и пустых снарядных ящиков. Возле пушек лежали в разных позах погибшие артиллеристы. Их тела были изуродованы ранами: оторванные руки и ноги, вывороченные наружу кишки. Жуткое, отвратительное зрелище. Смерть поработала здесь на славу…

Буквально в десятке метров от перевёрнутого орудия стоял, уткнув в землю мощный, хоботообразный ствол, массивный немецкий танк. Своими очертаниями он напоминал Т-4, но был больше размерами. Видимо, это и был один из «Тигров», на которые здесь, на Курской дуге, сделали ставку Манштейн и Модель. Но ничего у этих хвалёных немецких генералов не вышло — их танковые армады разбились о прочную советскую оборону и превратились в металлический лом. На весь их гусеничный зверинец нашлись достойные зверобои.

Судя по всему бой на этой батарее кипел нешуточный. Артиллеристы сражались мужественно и стояли насмерть. Честь им и вечная память.

Романцов прошёл по позиции, всматриваясь в мёртвые лица. Никого из погибших он не знал, но всё равно ощутил в душе сильную горечь, представив, что этих бойцов уже никогда не дождутся дома жёны, родители, дети. Этих и многих-многих других…

— Мстить за каждого, мстить за всех, — с ненавистью прошептал он.

Желание убивать проклятого врага росло в лейтенанте с каждой минутой.

Далеко впереди проступили очертания села. В этот момент предрассветную тишину разорвало резкое тарахтение немецкого пулемёта, а через несколько секунд к нему живо присоединились автоматные очереди и винтовочные выстрелы. От Самодуровки в сторону наступающих понеслись огненные пунктиры трассеров. Стало ясно, что чуда не произошло.

— Впе-ерёд! — раздался откуда-то с левого фланга цепи голос ротного. — Ура!

— За мно-ой! — подхватил этот крик Романцов, махнув пистолетом. — За Родину! За Сталина!

Тут же над полем гулко прокатилось родное и ошеломляющее русское «Ур-ра-а!».

Солдаты побежали, стреляя на бегу. Каждый из них сейчас отлично понимал, что нужно как можно быстрее достигнуть вражеских окопов и закрепиться в них. Потому что по полю сейчас остервенело носилась Матушка Смерть и махала направо-налево своей жуткой косой, забирая с собой тех, кто ей приглянулся.

Бросив взгляд через плечо и убедившись, что бойцы не отстают от него, Романцов прибавил скорости. В голове его крутилась только одна мысль, вытеснившая все прочие:

«Быстрее бы добежать! Быстрее бы!..»

Немецкая траншея была уже рядом, а в сотне метров позади неё находились изгороди окраинных домов Самодуровки, в окнах которых тоже вспыхивали огоньки. Оставалось сделать последний, рывок, последнее усилие.

Возле левого уха что-то просвистело. Романцов инстинктивно пригнулся и втянул голову в плечи. Он увидел немца, стреляющего из траншеи из винтовки. Только затем до сознания дошло, что стреляет фашист прямо в него. Даже было странным то, что он не попал с такого плёвого расстояния. Может быть — из-за страха, который мешает в бою точно целиться, потому что предательски трясутся руки.

Лейтенант понёсся вперёд большими прыжками, уклоняя корпус то вправо, то влево от прямой линии, подобно маятнику, чтобы в него было труднее попасть. Этому он научился по дороге на фронт у милиционера со смешной фамилией Пужай-Чере-да, которому взвод Романцова помог обезвредить банду дезертиров. Эти уроки уже пригодились ему в марте.

Выстрелив во врага почти в упор, он спрыгнул в траншею. Немец уже молча валился на бок — на месте его правого глаза зияло чёрное, кровоточащее отверстие.

Немного левее кто-то из его бойцов добивал своего противника прикладом, а дальше в траншее раздавались выстрелы и крики дерущихся.

Лейтенант перепрыгнул через труп ещё одного немца и едва успел увернуться от направленного прямо в грудь штыка. Здоровый, упитанный фриц, обозлённый промахом, резко чертыхнулся на своём языке и попытался ударить снова, но не успел — отброшенный назад двумя пистолетными выстрелами, он опрокинулся на спину и задёргался на дне траншеи в предсмертной агонии.

Романцов стал пробираться дальше, обуянный неистовым желанием убивать врага. Он даже ощутил своеобразный радостный азарт оттого, что побеждает и уничтожает тех, кого ненавидит. Почему-то все эти немцы для него сейчас не являлись людьми, способными чувствовать боль и страх смерти, а, скорее, казались некими абстрактными существами в форме и с оружием. А ведь, между прочим, эти существа тоже жаждали и вполне могли убить его, и поэтому здесь вступал в силу простой закон выживания — кто кого убьёт первым.

Но больше никто ему под руку не попался. Рукопашная уже прекратилась — траншея была полностью захвачена.

— Тикають фрыци! — радостно крикнул где-то рядом Гончаренко. — Тилькы пьяты выблыскують![5]А, товарыш лэйтэнант?

Несколько уцелевших в схватке немцев улепётывали со всех ног к селу, откуда шёл плотный огонь. Село это тоже нужно было освобождать, и впереди предстоял новый бой — наверняка более ожесточённый…

Оглавление

Из серии: Война. Штрафбат. Они сражались за Родину

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги В пекле огненной дуги предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

М Г — MG 34 (нем. Maschinengewehr 34) — немецкий единый пулемёт.

2

К Н П — контрольный наблюдательный пункт.

3

Чкалов — название города Оренбург с 1938 по 1937 годы.

4

ТТ — (Тульский Токарева) пистолет образца 1933 г.

5

Только пятки поблескивают! (укр.)

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я