4
Светка, которая подбежала поделиться свежим открытием, с опаской обошла скульптурное изображение:
— Симпатичный дядька.
Подоспевший профессор, который, по всей видимости, закончил подавлять «бунт» подчиненных, представил скульптуру как своего хорошего знакомого:
— Вот, извольте видеть: великий князь Андрей Боголюбский, сын Юрия Долгорукого, строитель первой московской крепости на Боровицком холме.
Санька, по своей природе недоверчивый, немедленно привязался:
— Ну и охота фантазировать. Откуда они взяли, что он именно такой был? Андрей, ага, как же. Монгол какой-то.
— Цыц ты, — вполголоса одернул его Колька, — это со слов его знакомых.
Они прыснули. Ольга, сердито шикнув на шутников, покраснела. Профессор улыбнулся и пояснил, дружелюбно и снисходительно:
— Могу вас заверить, молодой человек, что это вполне научная реконструкция по методу Герасимова. — Чуть прищурившись, он смерил взглядом Кольку и Саньку и уточнил: — Или рабочая молодежь изучает историю лишь создания колеса?
— Расскажите, пожалуйста, — поспешно попросила Оля.
— Я бы с радостью прочитал вам целую лекцию с картинками. Увы, сейчас не обладаю достаточным временем. Разве что вкратце. Михаил Михайлович Герасимов — великолепный ученый — изобрел метод, который позволяет при наличии черепа восстановить внешность любого человека. Исключительно благодаря ему… а не знакомым и сослуживцам неандертальцев, — он чуть поклонился в сторону пацанов, — мы знаем, например, как выглядели эти люди. К слову сказать, свои исследования он начал в четырнадцать лет.
Колька демонстративно отошел в сторону.
Светка, тараща глаза, спросила:
— Как же можно по голой кости что-то узнать?
— Таких не бывает, — заметил Князев, подняв палец, — а уж тем более черепов. Любые останки могут снабдить исследователя исчерпывающей информацией и для восстановления облика, и для уточнения обстоятельств смерти. Вот, например, случай князя Андрея… — Он сделал почтительный жест в сторону бюста: — Если открыть степенную книгу, то мы узнаем, что он был совсем не такой — красавец с высоким челом, очами светлыми и большими. Историки же знают, что князь, как внук половецкого хана, должен был иметь характерные черты: широкие скулы, раскосые глаза. Михаил Михайлович, исследовав останки князя, обнаруженные в Успенском соборе города Владимира, сумел воссоздать и его настоящую внешность, подтвердив, как видите, догадки историков…
— Я и говорю — монгол, — вставил Санька.
— Молодец, — похвалил профессор. — Подтвердил ученый и причину смерти князя. В этой части летопись была правдива.
— Что за версия? — не подумав, спросил Санька, засмущался и от смущения нагрубил: — Что он мне, родной батя, что ли? Почем я знаю?
— Ну, батя не батя, но основатель государства, которое есть твоя родина, — деликатно, но с укором заметил Андрей Николаевич.
— Основатель моей родины — товарищ Ленин! — заявил Санька.
— Ни одно великое дело не основывается на ровном месте, — поучительно заметил профессор. — Что до причины смерти князя Андрея Юрьевича Боголюбского, то он был вероломно убит своими приближенными.
— Вот подлюки фашистские, — снова влез Санька, но на этот раз профессор никак не отреагировал.
— Даже безоружный, он был очень силен, и злодеи долго добивали его. Исследование его останков подтвердило факт зверского убийства и силы ударов, повредивших даже кости скелета.
— Ничего себе история, — пробормотал Колька. Интерес преодолел обиду, и он вернулся обратно, — товарищ профессор, за что же они его так?
— Князь Андрей стремился к единоличному правлению, с этим не были согласны бояре. К тому же ему мстили за родственников.
— Ну а все-таки, откуда товарищ Герасимов узнал, что именно такое лицо было у князя?
Андрей Николаевич похвалил:
— Очень хороший вопрос. Эта методика — плод многолетних исследований, накопления данных и анализа, систематизации…
Увидев, что гости приуныли, профессор поспешил пояснить:
— В общем, все наблюдения сведены в таблицы: вот такой нос влечет за собой именно такое расстояние между глазами, такая-то форма глазниц — такой-то разрез глаз, ну и так далее. Понятно?
— Да. А ошибиться он мог?
Андрей Николаевич развел руками:
— Пока не ошибался.
В это время его опять позвали, и профессор, извинившись, удалился.
Санька со Светкой остались у витрин, Оля отправилась дальше — ее внимание привлекли то ли картины, то ли фотографии, до такой степени тонко и старательно воспроизводились на них мельчайшие детали.
— Чего тут? — вполголоса спросил Колька.
— Как интересно, — прошептала Оля, — как будто своими глазами видишь!
Колька при всем своем здравомыслии и приземленности не мог отвести взгляд от мира, воссозданного на обычной бумаге обычными красками. И впрямь: смотришь — и веришь, что вот именно так все и было, что именно это и можно было увидеть тогда, в стародавние времени, когда на месте Москвы были лишь землянки, — конечно, если бы тогда возможно было бы посмотреть на нее с аэроплана или воздушного шара. Воочию видишь, как люди работают, создавая под зорким княжеским взглядом первые стены Кремля. А вот уже вырастает град дубов, деревянный город — как на ладони открываются стены и башни дубового Кремля, крыши боярских домов, княжеские хоромы, первые московские белокаменные храмы. Белокаменный кремль Дмитрия Донского и, наконец, красная кирпичная крепость.
— Вот люди мучились, когда «леек» не было, — сострил подоспевший Санька.
— Цыц ты, не на базаре, — уже на полном серьезе шикнул на него Колька.
— А чего тут? — с интересом спросила Светка. — Это где такое?
Колька принялся с грехом пополам объяснять изображенное на картинах так, как читал тогда, когда было время читать, и постепенно так увлекся, что не заметил, что профессор Князев уже вернулся и тихонько стоит за его спиной, внимательно слушая.
— Вы молодец, молодой человек, — заметил он, когда Колька увидел его и замолчал, смутившись, — в целом все верно. Позвольте пожать вашу трудовую длань, — последовало рукопожатие, от которого Колька (польщенный, надо признать) и не подумал уклониться.
— Не обижайтесь на мою резкость. Я каждый раз очень радуюсь, когда человек оказывается умнее, чем кажется, — серьезно заявил он, — да, ребята, перед вами уникальные картины. Михаил Михайлович Герасимов скрупулезно воссоздавал внешность давно ушедших в небытие людей, а Васнецов…
— Как, тот самый? — обрадовалась Светка. — С серым волком, Аленушкой и тремя богатырями?
— Почти. Младший брат того самого, имя ему Аполлинарий, — уточнил Андрей Николаевич, — а картины его ценны тем, что он тщательно прорабатывал исторические данные и с помощью своего дарования воссоздавал не карту города, а его душу, воскрешал его образы. Ни одна фотография так не может. Посмотрите, это же настоящее размышление в красках.
— Лучше не скажешь, — задумчиво согласилась Оля.
Переливы золота, лазури, зелени, пурпура, которые складывались в единую картину, точь-в-точь как в ее удивительном сне. Погруженная в созерцание, она не слышала дальнейших пояснений профессора, которым внимали — что удивительно, с интересом и молча — ее спутники, и очнулась лишь тогда, когда профессор посетовал:
–…к сожалению, война нанесла непоправимый урон не только общему хозяйству, погибали не только люди. Сколько бесценных экспонатов потеряла наша страна. Множество ценностей похищены захватчиками, а то и уничтожены. К слову, в ваших краях случилась трагедия: тридцатого декабря сорок первого года во время бомбежки погибло множество музейных сокровищ.
Светка распахнула голубые гляделки:
— Что же они у нас делали?
— Один эшелон следовал из центра, в эвакуацию, на Урал, — пояснил профессор, — в составе второго эшелона перевозили экспозицию из Крыма, ее предполагалось отправить туда же, на Урал. Вот единым составом все и накрыло.
— Да, и я помню, — вставил Колька, — сдетонировали боеприпасы, два батальона погибло. Ярко горело.
Профессор, как будто не расслышав, продолжал:
— Погибла в том числе и удивительная коллекция археолога Введенского.
— Ух ты, это как Наталья? — ввязалась Светка. Санька одернул ее — цыц, мол, но профессор то ли не услышал, то ли оставил без внимания.
— Он успел передать в крымский музей дело всей своей жизни, в том числе знаменитый золотой чемодан — множество предметов, золотые маски, бусы, подвески, кольца, браслеты, пояса из золотых пластин, монеты, оклады к иконам, а главное — легендарных скифских рыб-китов…
— Это как в книжке про Конька-горбунка? — спросила Светка.
— Точно! — подхватил профессор, как бы вернувшись из воспоминаний в реальный мир. — Умница. Помнишь, как это там говорится?
— А как же, — важно заявила она, наморщилась, надулась, как лягушка, и выпалила: — «Чудо-юдо рыба-кит поперек его лежит, все бока его изрыты, частоколы в ребра вбиты, на хвосте сыр-бор шумит, на спине село стоит!» Вот.
— Отлично, — одобрил профессор, — погоди, сейчас премия будет.
Он извлек из кармана пиджака длинную барбариску в вощеной бумаге.
— Спасибо, — обрадовалась Светка и бережно припрятала «премию».
Профессор Князев вернулся к рассказу:
— Да, это рыбы выдающиеся. Круглой формы работа, то ли мужское украшение, то ли вообще элемент конской сбруи: две рыбы, плывущие одна за другой. Хвосты у них — головы баранов, на верхних частях туловища изображены львы, нападающие на кабанов. А ближе к брюхам — стаи рыб, следующие за человекорыбами.
— Ихтиандрами? — спросил Санька требовательно.
— Возможно, — кивнул профессор, — древние скифские символы, смысл которых пока не разъяснен. Так вот. Эти и иные сокровища, обнаруженные археологами за долгие годы работы, а также несколько поистине бесценных икон Введенский упаковал в простой фанерный чемодан, обтянутый вишневой кожей, и отправил под охраной на адрес наркомата культуры…
Санька хмыкнул, демонстрируя независимость ума и суждений:
— Золото — это я понимаю, потеря. А иконы какие-то, подумаешь!
Андрей Николаевич улыбнулся:
— Не могу с вами полностью согласиться, молодой человек. Золото — это важно, но далеко не все. Русские же иконы — это духовное сокровище нашего народа, его память, душа, умозрение в красках. И, если пожелаете принять, они не менее золота спасали людей от гибели.
— По молитвам? — криво усмехнулся Колька.
— По деньгам, за которые были проданы ценителям на международных аукционах, — холодно уточнил профессор, — впрочем, как уже сказал, помимо икон было много всего. А уж что до картин, то безвозвратно утеряно больше тысячи работ русских художников, на миллионы золотом. — Он встряхнулся и тяжело вздохнул: — Впрочем, это выходит за рамки нашей экскурсии. Если у вас остались вопросы, я готов ответить.