12
— Вы — монах хин.
Распорядитель первого ранга Юмель произнес это без усмешки и вообще без всякого выражения. Он был весь серый — серое лицо, и редкие волосы с залысиной, и зубы. Акйилу представлялось, что, объяви он себя самим Пустым Богом, этот человек не изменился бы в лице.
— Последний хин Ашк-лана, — отозвался он.
Министр и глазом не моргнул. Как знать, может, эта способность — не моргать в ответ на самые невероятные заявления — и вознесла его до первого ранга. Распорядители третьего и второго рангов куда откровенней выражали недоверие. А распорядитель назначений четвертого ранга чуть не захлебнулся чаем.
— Последний хин Ашк-лана, — повторил Юмель (и слова его звучали серо).
— И друг императора. Кадена уй-Малкениана.
Юмель, будто от большого смущения, потупил глаза.
— Император Аннура — Адер уй-Малкениан, да воссияют дни ее жизни.
— Мне это известно, — согласился Акйил. — Я пришел рассказать ей о брате. У меня от него послание.
— Каден уй-Малкениан уже пять лет лежит в гробнице.
— И послание давнее, — простодушно улыбнулся ему Акйил.
Распорядитель нахмурился, рассматривая лежащую перед ним пухлую учетную книгу. В помещении царил безупречный порядок. Глянуть не на что, не считая стен красного дерева с окошком на старый клен, толстой книги, стола и самого Юмеля. Может, его вознесла до первого ранга не скрытность, а умение тянуть время. Может, он, замучив просителей скукой, раз и навсегда отбивал у них охоту обращаться к императору.
— Позволительно ли мне, — спросил наконец распорядитель, — рассчитывать, что императору знакомо ваше имя?
— Каден мог обо мне упомянуть.
Хотя это вряд ли. Когда империя рвала себя на части, Акйил сидел в жопе мира, но и туда дошли слухи, что Каден с Адер очутились по разные стороны разлома. Рассказывали, что Адер только тогда явилась в столицу и примкнула к брату, когда империя захлебнулась в войнах. Акйил с трудом представлял, чтобы в их разговор — или в один из разговоров — замешалось его имя. «Был у меня в монастыре приятель. Маленький воришка из Ароматного квартала. Тот еще плут…» Чем больше думаешь, тем невероятней это кажется.
Юмель перевернул страницу пухлого тома, за ней еще и еще одну и неспешно покачал головой.
— Вы, конечно, понимаете, что у императора, да воссияют дни ее жизни, мириады дел.
— С одним из них я мог бы ей помочь.
Не сказать чтобы распорядитель первого ранга просветлел, но положительно — стал чуточку менее серым.
— Приношения можете оставить у меня, — сказал он. — Заверяю вас, что они будут представлены императору.
Акйил покачал головой и легонько постучал себя по лбу.
— Все, что я принес, здесь.
— А, послание… — Юмель снова помрачнел. — От Кадена уй-Малкениана.
— Послание и предложение.
— Предложение… Не сомневаюсь, весьма заманчивое. Могу я осведомиться, какого рода предложение?
Акйил колебался. Он думал придержать это для императора, но, если его не допустят до разговора, какой толк молчать?
— Я знаю про кента.
Один из умиалов Акйила в Ашк-лане месяц за месяцем заставлял его рисовать листья. Тысячи листьев. Каждый раз, как ученик заканчивал рисунок, монах повторял: «Видишь теперь? Не существует листа вообще. Есть только этот лист. И этот. И этот». Акйила так и тянуло врезать мучителю по шее, но тот монах будто не замечал этого.
Покончив с листьями, он отправил ученика наблюдать, как тает снег.
«Мир меняется, — говорил монах, сидя рядом с ним. — Узришь перемены — узришь и мир».
И сейчас Акйил через безупречно гладкий стол наблюдал за распорядителем первого ранга, как за таянием снега.
В его лице ничто не дрогнуло. С тем же успехом Акйил мог бы заявить, что знает про яблоки. И в глазах распорядителя стояла та же серая скука, но что-то переменилось. Вот этот постукивающий палец. Быстрое, беззвучное, почти незаметное движение, но, пока Акйил не заговорил о кента, палец был совершенно неподвижен. И задышал Юмель чаще — не особенно, но чаще. И зрачки сузились.
— Так вы знаете о кента, — улыбнулся Акйил. — Получается, император вам о них говорила. И просила поджидать кого-то вроде меня.
— Кента, — покачал головой распорядитель. — Боюсь, это наименование мне незнакомо.
— А вот и знакомо, — подмигнул Акйил.
Юмель закрыл книгу и отложил перо.
— Что вы сообщите императору, да воссияют дни ее жизни, об этих кента? В том маловероятном случае, если она удостоит вас аудиенции.
— В этом маловероятном случае, — усмехнулся Акйил, — я бы сказал ей, что умею ими пользоваться. Что никто другой не умеет. И что я могу научить ее.
* * *
В монастыре Каден подолгу рассказывал про зал Тысячи Деревьев: о его размерах и красотах, о его истории и величии. Для Акйила, сироты, полжизни прожившего в трущобах, а другую половину — в каменной пустыне Ашк-лана, рассказы эти звучали как мифы. И потому он малость рассердился, не попав в сказочный зал.
«Зря явился в балахоне, — думал он. — Надо было украсть что-нибудь понаряднее».
Мало того, что его направили не в зал Тысячи Деревьев, так еще эдолийцы — каменноликие воины, похожие скорее не на людей, а на бронированных медведей, — как нарочно, выбирали самую незаметную дорогу, вели его через лабиринт двориков и коридоров, то наружу, то внутрь и снова наружу, виляя между храмами и изящными строениями, через мосты, под мостами, пока не оказались перед скромной деревянной дверкой в ничем не примечательной каменной стене совершенно неинтересного длинного и низкого здания, немножко напоминавшего конюшню.
— Сюда? — поднял брови Акйил.
Меньший из пары стражников («меньший» — понятие весьма относительное) не ответил. Вместо этого он постучал — три раза и, выждав время, четвертый. Дверь распахнулась. За ней ждали еще двое готовых обнажить мечи гвардейцев.
— Привет. — Акйил поклонился каждому. — Привет.
Один из стражников с угрюмой миной могильщика сделал ему знак рукой в латной перчатке.
— Раздевайся.
— Прошу прощения? — вскинул бровь Акйил.
— Снимай балахон, пока мы сами не сняли.
Каден ничего не говорил про раздевание в какой-то темной комнатушке перед незнакомой солдатней, но ведь Кадену, сыну императора, надо думать, раздеваться и не приходилось. Холодная рука из детства на миг протянулась к Акйилу, схватила его. Были у него в квартале друзья, которые, побывав в таких вот комнатках, возвращались сами не свои. А кое-кто и не возвращался.
Он сделал вдох, успокаивая дыхание и сердце.
«Чтобы увидеть мир, надо смотреть мимо своего сознания».
На лицах солдат не было похоти, жадного нетерпения, стыда — ничего такого, что он ожидал бы увидеть, если бы его заманили сюда, чтобы изнасиловать. Вместо того в глазах стояло жесткое недоверие ко всем на свете, включая Акйила. Особенно Акйила. Их главный, не снимая ладони с рукояти меча, подался назад, словно готовился встретить удар.
Акйил позволил себе улыбнуться.
— Конечно. — Стянув через голову свое грубое одеяние, он протянул его солдату. — Честное слово, при мне нет ничего острого.
Как видно, эдолийцы не слишком полагались на слова.
Оставив голого Акйила в окружении соратников, один из гвардейцев по ниточке перебрал его одежду, особое внимание обращая на швы, подол и складки ткани там, где капюшон крепился к плечам. Удовлетворившись осмотром, он вернул Акйилу балахон, дал ему одеться и открыл дверь в дальнем конце комнаты.
Чувствуя на себе его пристальный взгляд, Акйил шагнул мимо стражника в маленький отгороженный сад. Здесь, в отличие от всего Рассветного дворца, все было по росту человеку. Ручеек, протекая под одной стеной, описывал ленивую дугу и уходил под другую. По невысоким подпоркам вился цветущий плющ. Отбрасывал прозрачную тень клен с яркой, как солнце, рыжей листвой. Здесь не было ни солдат, ни знамен. И статуй не было. И придворных, и дворцовой стражи, и гонгов. Иными словами, ничего, что ожидал увидеть Акйил. Просто стоял на посыпанной щебнем площадке деревянный столик на козлах — в Ашк-лане на таком мог заниматься рассадой садовник. Все в этом садике было обычным, естественным.
Кроме, конечно, стоявшей за столом женщины.
— На колени! — рыкнул один из эдолийцев.
На плечо Акйилу легла тяжелая рука, пригнула к земле.
Щебень впился ему в суставы. Прямо перед собой Акйил заметил три холмика муравейников и стал смотреть, как мураши тащат к себе дохлого паука. Если император со своими громилами решили, что его можно таким образом выбить из равновесия, так они ошиблись. В Ашк-лане он целыми днями, неделями, месяцами торчал на коленях под снегом, под дождем или на пронзительном осеннем ветру; отмораживал себе яйца, изучая перелетных птиц, движение облаков или формы выветривания скал. Правда, как происходит выветривание, он так ни разу и не разглядел. И все же… если это игра на терпение, Акйил готов был терпеть очень долго.
— Вы знали моего брата, — наконец подала голос император.
Она говорила рассеянно и равнодушно, как бы не слишком замечая его присутствие. Играла роль, конечно. Отлично играла, но он и не ждал любительской игры.
Акйил, не поднимая глаз, кивнул.
— Расскажите мне о нем.
Проверка. Каждый мог бы раздобыть истрепанный балахон, и ни для кого не тайна, что наследник Нетесаного трона обучался у хин. Акйил сильно удивился бы, окажись он первым, кто набивался в знакомцы брата императора. Его история, хоть и реальная, не делалась от того правдоподобнее.
«Вот тебе урок о том, — подумал он, — чего стоят вымысел и правда».
— Он не любил варенья, — наконец отозвался Акйил.
— Я думала, ваши монахи питались кореньями и жидкой кашей.
— Монахи, — кивнул Акйил, — большие охотники до кореньев. Но под конец лета в долине внизу поспевали ягоды синики. Хью и еще кое-кто варили варенье. Так себе варенье, надо сказать, но вкуснее всего, чем кормили в Ашк-лане. Я как-то стянул целый горшок, спрятал у себя…
— Не понимаю, какое отношение это имеет к моему брату, — поторопила император.
— Каден его терпеть не мог. Вроде как оно слишком вязкое и пальцы от него склеиваются. Я ему говорил, что он чокнутый — отказываться от единственного лакомства, какое найдешь в этом Шаэлевом монастыре, только когда он кого слушал?
Император не отвечала. Где-то в глубине дворца гонги начали отзванивать середину утра. И только когда они смолкли и замер последний отзвук, Адер снова заговорила.
— Я ожидала, что вы выберете в доказательство тайну важнее. Некое великое откровение.
Акйил пожал плечами. Во всяком случае, попытался. Не так это просто, когда ладонь эдолийца грозит раздробить плечо в кашу.
— Разум ничего не знает, — ответил он (эта древняя премудрость хин всегда его раздражала; ладно, зато сейчас пригодилась). — Любовь живет в ладонях, в глазах, на языке.
— Очень похоже на болтовню моего брата, — фыркнула император.
— Нас, ваше сияние, воспитал один орден болтунов.
Смешок у Адер вышел невеселый.
— Брант, Хугель, оставьте нас.
— Ваше сияние… — возразил было гвардеец.
— Если все выполнили свои обязанности как должно, — оборвала император, — его с первого шага во дворец уже десять раз обыскали.
— И с похвальным тщанием, — вставил Акйил.
Хугель — или, может быть, Брант — басом пророкотал:
— Убить можно и без оружия.
— Если он меня убьет, надеюсь, ваша месть будет страшна. А до тех пор, также надеюсь, вы будете выполнять мои распоряжения.
Железная рука отпустила плечо Акйила.
Шаги удалились, с глухим стуком захлопнулась деревянная дверь. Щелкнула задвижка.
Акйил остался на коленях и не поднял глаз. Каден никогда не требовал императорских почестей, но Кадена-то воспитали монахи. А эта выросла здесь, во дворце, среди тысячи слуг и рабов. Как знать, не причислили ли его с первого шага за ворота к этим низшим разрядам подданных.
— Акйил, родовое имя неизвестно, из Ароматного квартала Аннура, — проговорила Адер.
Так, значит, Каден о нем рассказывал. Это упрощает дело.
— Ваше сияние…
— Вы можете встать.
Он медленно разогнул намятые щебенкой колени, взглянул в глаза императору и улыбнулся самой обаятельной улыбкой.
Адер уй-Малкениан на нее не ответила. Ее лицо — сплошь острые углы и плоскости — выглядело неприспособленным для улыбок. Она стояла у стола, крутила в пальцах стебелек белой орхидеи из полной цветов вазы, но не смотрела ни на цветок, ни на букет. Она смотрела на Акйила, и глаза ее горели огнем.
Он, конечно, был к этому готов. Горящие глаза, наследственная привилегия Малкенианов, — доказательство, что те ведут род от Владычицы Света, от самой богини Интарры. У Кадена тоже горели глаза — Акйил бесился, считая это показухой, — но взгляд Кадена напоминал ему костры или фонарики, а сияние радужек Адер было и ярче, и холодней.
Ее лицо затягивало сплетение тонких шрамов, десятки перекрещивающихся линий стекали от волос к вороту платья. Так же были отмечены ее ладони и открытые до локтя руки. Акйил еще в Изгибе слышал эту историю — как она воздела копье, призвав молнию, которая, вместо того чтобы убить женщину, украсила ее кружевом несводимых шрамов. Адер, в отличие от брата, объявила себя пророчицей Интарры. Акйил, еще в квартале, знавал одного — Пьянчугу Тима, — воображавшего себя пророком. Эта женщина была совсем не похожа на Пьянчугу. Она изучала его переливающимися пламенем глазами, как мясник меряет взглядом свинью.
— Брат о вас упоминал, — сказала она наконец.
— Мы были близки.
— Он называл вас вором и лжецом, выросшим среди шлюх и головорезов.
Акйил развел руками:
— Едва научившись говорить, я попросил отвести мне покои в этом самом дворце. — Он изобразил на лице хмурое недоумение. — Мне лишь остается предполагать, что моя просьба не дошла по назначению.
Император шевельнула бровью и перевела взгляд на орхидею.
— Вы, возможно, полагаете, — задумчиво произнесла она, подрезая стебель ножичком с костяной рукояткой, — что претензия на дружбу с моим братом дает вам право на вольности со мной.
— Я, — ответил Акйил, — полагаю, что вы не усвоите того, чему я мог бы вас научить, пока не откажетесь от звания пророчицы и императора.
— Едва ли я намереваюсь стать монахиней.
— Вам придется стать никем.
Легкий бриз тронул листву клена. Адер, подрезав стебель, примерила цветок к вазе и укоротила еще немного.
— Знаете, что я говорю своим чиновникам, когда они достигают первого ранга? — спросила она.
— Поздравляете?
Адер покачала головой, выбрала из букета кроваво-красную лилию, повернула ее так и этак.
— Я требую, чтобы они не тратили даром моего времени. Тот, кто не способен донести свою мысль в пяти предложениях, не заслуживает своего поста. — Она пристроила лилию к пучку девичника, прищурилась, нахмурилась и отбросила цветок. — Вы сказали шестнадцать.
Акйил кивнул, поднял вверх пять пальцев, загнул первый.
— Врата кента построены тысячелетия назад кшештрим и дают возможность в один шаг перенестись за полмира.
— Это мне известно, — ответила Адер. — Все императоры династии Малкенианов до меня пользовались ими, чтобы держать Аннур в единстве.
Ее лицо хранило равнодушную неподвижность, но в голосе Акйил расслышал досаду — как хлопья ржавчины на тонком стальном клинке.
Он снова кивнул и стал дальше загибать пальцы — по одному на каждую фразу.
— Тот, кто проходит через кента, между исходной точкой и конечной проходит сквозь ничто. Ничто — владения Пустого Бога. Чтобы пройти кента, вы должны нести в себе ничто. Император и пророк — противоположность ничто.
По крайней мере, так было в теории.
Сам Акйил никогда не видел кента. Монахи о них не упоминали, но он с малолетства привык вынюхивать важнейшие секреты и оборачивать их в свою пользу; что ни говори, Кадена, как и его отца, деда и прочих предков, посылали в монастырь ради тайны древних врат. Окажись кента в самом Ашк-лане, Акйил вызнал бы много больше. И много больше вызнал бы, если б не солдаты, явившиеся перебить всех его учителей. Он бы знал много больше, если бы кто-нибудь позаботился записать все это дело, а не передавать тысячелетиями, из поколения в поколение, в виде Кентом драных загадок, но все вышло не так, и он остался, с чем остался. Вышло куда хуже, чем хотелось бы, но он всю жизнь учился извлекать максимум из самых паршивых ситуаций. Император понятия не имела, сколького он не знает, и он ей об этом рассказывать не собирался.
— Вы намерены преподавать мне историю кшештрим? — осведомилась Адер.
В ее внимательных глазах играло пламя.
Акйил вместо ответа шагнул вперед и снял со стола вазу.
— Красивый букет, — заметил он, разглядывая цветы. — Кажется, этим самым цветам тут и место, как раз в таком сочетании и порядке.
— Сци сциан, — ответила император.
Акйил покачал головой, признаваясь в своем невежестве.
— Правильное место, — пояснила Адер. — Это старинное понятие.
— А к цветам оно при чем?
— Оно говорит о красоте упорядоченности — в живописи, в управлении, в составлении букетов. На своем месте все выглядит единственно возможным и неизбежным.
— Это говорит женщина, чье место на троне.
— Я верю в порядок. В красоту порядка.
— А знаете, что говорит о красоте Пустой Бог? И о порядке?
Император молча разглядывала его пылающими глазами.
Акйил перевернул вазу вверх дном, разбросал цветы по битому камню. Босой ногой втоптал лепестки в землю и вытряхнул из сосуда последние капли.
— Ничего, — сказал он, возвращая вазу на стол.
— Это была орхидея-призрак. — Император говорила сдержанно, но под ее спокойствием скрывался гнев. — Она цветет раз в четыре-пять лет. Один этот цветок стоил сто аннурских солнц.
— А знаете, сколько аннурских солнц принесет вам один проход через кента? — спросил Акйил.
Она сжала зубы.
— Я начинаю подозревать, что ни одного.
— Есть вещи, которых не купишь за деньги.
— Надо ли понимать, что вы готовы учить меня бесплатно?
— Пустому Богу ни к чему монеты и титулы. — Акйил, как маской, прикрылся улыбкой. — Я же, увы, создан из более грубой материи.
* * *
Вокруг пылал монастырь. Языки огня слизывали деревянные крыши, вскидывали в ночное небо грозные отсветы. Латники с тяжелыми мечами расхаживали между каменными стенами. Клинки их потемнели от крови. Недоставало воплей ужаса, бегущих и отбивающихся — ведь монахи умирают не как все люди. Они уходили молча. Казалось, сталь пронзает уже опустевшие тела.
«Сон, — беспомощно молился Акйил, — это сон».
— Нет, Акйил.
Он опустил глаза. У его ног стоял на коленях ашк-ланский настоятель Шьял Нин. Старческое лицо перемазано сажей, в морщинах запеклась кровь.
— Это ведь не сон? — спросил настоятель. — Это происходит на самом деле.
Он поднял руку к засевшему в его груди мечу. Акйил, как всегда, потянулся за клинком, уходя все дальше назад, на целую вечность назад, пока с ужасом не увидел рукоять в своей кисти. Вместо монашеского балахона он был одет в блистающую сталь, словно был вовсе не монахом, словно никогда монахом и не бывал.
— Ты меня убил, — сказал Нин.
— Прости, — зашептал Акйил. — Я не нарочно. Я убил солдата, взял его латы. Я хотел найти Кадена.
— А кого нашел?
Слова вытекали из него сами собой:
— Я нашел тебя.
— И когда тебя увидели другие солдаты, когда приняли за своего, когда велели тебе меня убить, что ты сделал?
Акйил чувствовал, как захвативший его сон выпускает на волю слова.
— Я тебя убил.
Шьял Нин кивнул и улыбнулся Акйилу как ребенку, разгадавшему особенно хитроумную загадку.
— Они бы все равно тебя убили, — оправдывался Акйил, слезы обжигали ему щеки. — Это бы все равно случилось.
— Случилось бы, — тем же тоном согласился настоятель.
— Если бы я не послушался, они бы все поняли. Они бы и меня убили.
— Убили бы, — снова кивнул Нин.
— У меня не было выбора.
— Не было? — Нин поднял брови. — А умереть? Как мы все. Ты мог бы умереть.
— А и правда, мог бы, скотина! — ворвался в сон новый, звонкий и сердитый голос.
Акйил оглянулся — из распоротого горла Тощей Крали хлестала кровь. Так нечестно. Она редко входила в его сны, и уж всяко не в этот. С ее участием у него был другой кошмар — про нее, Коротышку и Жепастика, — но она была здесь, такая маленькая под монашеским балахоном, стояла коленями на холодном камне, будто вокруг нее и не думал пылать пожар. И говорила, несмотря на рану, на пенящуюся из разреза кровь.
— Ты бы мог умереть на хрен, Акйил. Как все мы!
— Мы умерли, — поддержал ее Коротышка.
Он сидел несколькими шагами дальше, баюкая в руках выпущенные кишки.
— Мы умерли, — сказал Жепастик, недоуменно морща лоб, словно не мог понять своих слов; он лежал в расползающейся луже крови. — А ты нет. Ты удрал из квартала. Удрал из Ашк-лана. Вечно ты удираешь, Акйил.
Каким-то чудом Жепастик встал, и Краля встала, и Коротышка, и Шьял Нин — все порубленные чуть не на куски, с хлещущей из ран кровью, но они тянулись к нему. Он хотел повернуться, но краденые доспехи были тяжелы и неповоротливы. У него словно все суставы заржавели.
— Ты всегда удираешь, — пропели они; в их глазах пылали огонь и укор.
Шьял Нин вытащил у себя из живота меч — Акйил уже не держал его в руках, — перевернул окровавленное оружие и подал Тощей Крале.
— Вот что за хрень с тобой? — проворчала та, приставив лезвие ему к горлу. — Вечно ты удираешь.
И она беспощадно вогнала в его тело горячую сталь.
