Глава шестая
август 2016, Санкт-Петербург
Вполне возможно, прижимистый Гриша не стал бы заранее так скупиться, если бы Борис честно-откровенно вывалил ему все, раскопанное по горячим следам. Однако самое аппетитное Боря всегда припасал для себя и не спешил делиться ни с кем. Аэродром с сельскохозяйственным названием «Бычье Поле» оказался прямо-таки полем чудес.
Давным-давно взяв себе за правило с утра пораньше обзванивать по три-четыре полицейские «точки», то есть территориальные участки, он ни разу не пожалел о потраченном времени, а иногда и деньгах. Случалось ловить не просто рыбку, а горячую, даже жареную. Вот и сегодня, в воскресенье, не поленился и был вознагражден. Удалось узнать: при выполнении заурядного парашютного прыжка пропал спортсмен, да не просто спортсмен, а еще и бизнесмен.
— Пропал? С парашютом? Снесло куда-то? В лес?
Давний знакомый и эпизодический собутыльник Миша Стеклов служил в полиции. Добросовестный, внимательный и на редкость честный участковый в генералы не стремился, а свой район знал досконально.
— Смеешься? У нас же остров. Участок выброса был над западным концом, там суши километра два на полтора. У него вроде купол не сработал.
— А запасной? Их же два? Или я дурак?
— Они там говорят, не раскрылось ничего.
— Кто — они?
— Да летчики, из аэроклуба. С Бычьего поля.
— Какого поля?
— Слушай, некогда мне с тобой ликбез проводить. Аэродром на Острове так называется, там базируются маленькие самолеты, на них экскурсии устраивают и даже с парашютами прыгают. Этим занимается клуб «Альбатрос». Вот у них вчера случилось ЧП. Расшифровать?
— Не, понятно. Кто-то расшибся?
— Пока говорят — пропал. Спрыгнуть спрыгнул, а до поляны, где надо было сесть, не долетел. Вот и все на сей момент.
— И не нашли? А искали?
— Ищем, сегодня возьмемся всерьез. Вчера, сразу как он гробанулся… пропал, они сами пытались — полетали, поглядели, ни черта не вышло, потом нам сообщили, а пока я с ребятами выбрался — стемнело. Подъезжай, поучаствуешь…
— Скоро буду. Ничего, если побриться не успею?
— Все шутишь. Давай, мне ждать некогда, волонтеры на подходе, в девять ноль-ноль выдвигаемся.
— А если точнее — куда мне рулить?
— По кольцевой до крепостной развязки, оттуда на запад. Проскочишь мимо таможни, заправки, а за кладбищем бери влево, к заказнику, там указатель. Еще полверсты, и поглядывай, по полянам-рощицам будут машины стоять, люди бродить. Не заблудишься. Участок поиска приличный — от рва до демидовской батареи. Работы на день хватит, если еще управимся.
На поиски Борис, разумеется, не поехал. Чего он там не видел? Как выглядит труп, спикировавший с нескольких километров, в целом догадывался, а детально разглядывать желания не было. Вместо этого помчался прямо на аэродром.
август 2016, остров Котлин
— Как зовут пропавшего? Тришин. Полностью? Знаю, конечно. Дмитрий. А отчество — не скажу. Он представлялся «Дима». Владимирович? Может, и так. Откуда его знаю? Да он тут считай за своего. Почему за своего? Часто прыгает. Что значит часто? Каждый месяц по разу, а то и два. Разбился? Кто вам сказал? Ну да, скорее всего. С парашютом? А как еще с самолета прыгают?
Манера рыжего меланхоличного паренька, так называемого «выпускающего», отвечать на вопросы, сначала повторяя их, а потом задавая свои, взбесила Бориса на десятой секунде беседы. Он прибег к сильнодействующему средству.
— Слушай, если это не ты его столкнул, то кто?
— Я?! Столкнул? Ты чего?
— Чего-чего! Человек, может, погиб, а ты тут Ваньку валяешь!
— А я Ванька и есть… То есть зовут меня так. Иван Сергеевич я, Пановец. Я их, прыгунов, который год выпускаю, и никто никогда… И этот на моей памяти не счесть сколько раз…
— Он один был?
— Один? Почему один? Прошлый раз — да, один. И позапрошлый. Раньше не помню. А в этот — с бабой…
— С какой бабой?
— Баба как баба. Молодая, чернявая. Худоватая только. Я еще спросил — весу в тебе хватит? Она не въехала, говорит, у нас хватало… Тогда он ее за жопу взял, приподнял и говорит: «Нормально, командир!» Я думал, она ему по морде съездит! Так дернулась! Чисто недотрога!
— Как понимать — хватит, не хватит? У вас что, лимит?
— Ты сам, наверно, не прыгал? Ага, лимит… Только наоборот. Если меньше полусотни — прыгать вообще нельзя.
— А почему «у нас»? Она нездешняя?
— Нездешняя — это мягко сказано. По документам она англичанка. Сказала, тут учится, в Эрмитаже. Развеяться решила.
— На Острове? Ей на берегу аэроклубов мало?
— На берегу? Там есть, да. Только на прыжки очередь, у нас свободнее. И еще она хотела сверху на Крепость посмотреть, говорит, красиво. Посмотрела. А прыгать там нельзя.
— Почему? На крышу сядет?
Рыжий глянул снисходительно, явно развеселенный очевидной тупостью вопроса.
— Почему на крышу?… Лопух ты, хоть и мент! Насрать нам на крыши. Ветер, понимаешь? У нас остров. Нам их надо так скинуть, чтоб они пришли на площадку и в море ненароком не улетели. Хотя им жилеты дают, ясное дело. Но лучше все-таки над сушей. А тут с утра ветер был восточный, подходящий, а как подошло время выруливать, поменялся, стал наоборот, оттуда, — он показал рукой на запад, — И переменный, порывы то туда, то сюда. Данька им говорит: может, повременим? А он — не, поехали! Полчаса осталось. Ну и поехали…
Борис решил: раз он — лопух, можно побыть и ментом.
— Как понимать — полчаса? До темноты?
— Какой темноты? Сам ты темнота! Мы ж работаем до семнадцати. Пока взлетим, поднимем, сбросим… А им спуститься — это тебе не лифт, тоже время. Короче, порядок такой.
— Как-то это… Он, выходит, приехал к концу полетов?
— Приехал? Ну да, на своей тачке. Машина у него классная. А к концу — так он всегда… Наверно, чтоб посвободнее. Все норовят с утра пораньше, а ему ждать неохота. Тут приехал, заплатил, записался, к Михалычу, и на борт.
— К какому Михалычу?
— Как к какому? Михалыч у нас один. Риггер наш.
— Немец?
— Сам ты немец! Риггер — это не фамилия. Укладчик он.
— Укладчик?
— Ну а кто еще? Те, кто любят это дело… ну, прыжки, они себе парашюты сами покупают. Которые от случая к случаю — клубные берут, уже уложенные, а этим, частникам, он всегда переукладывает.
— Зачем?
— Зачем? Ну, ты даешь! Если они сами дома уложат, так через одного лепешки пойдут. Укладка — в этом деле самый главный момент. Вот Михалыч и при деле.
— Так и ему, этому Тришину, тоже он укладывал?
— Тришину? А кто же еще? Он, больше некому.
— То есть если парашют не раскрылся, его вина?
— Вина?! Ты чего? Никогда еще не было у нас, чтоб не раскрылся!
— А вчера?
— Что вчера? А, это… Ну, еще ж неизвестно, в чем там дело. Может, он сам…
— Как это — сам?
— Ну, мало ли…
— А больше ничего особенного не заметил?
— Да поначалу все как всегда. Крепость, чумной форт ей Данила показал, облетели красиво, потом пошли на другой конец, набрали считай предел, они вышли. Ничего особенного.
— Она вроде обиженная была, может, ругалась?
— Да ни фига она не обижалась, еще трепались там, перед выбросом.
— Она по-русски говорила? Ты ж говорил, американка?
— Я сказал американка? Англичанка же! А там — вроде по-русски, он собрался, говорит, до встречи на земле, а она ему: «я ниже» и добавила что-то вроде «три мили».
— Три чего?
— Три мили. Мы поднялись на четыре с половиной тысячи метров. Он просил, давай еще, но Даня уперся — для «Сессны» это потолок. Если еще выше, можно свалиться, тогда всем кранты.
— Свалиться? Там у вас что, стенок нет?
— Не, ты совсем? Если на пределе высоты аэроплан еще задерет нос — вполне возможен штопор. Нам за это не платят, знаешь ли. А при выбросе вес падает, машина может сама подпрыгнуть, а результат одинаковый. Вот они и пошли примерно на трех милях, если по-английски.
— Ты сказал, поначалу как всегда. А когда пошло не так?
— Кто, я сказал поначалу? Ну да, а когда они пошли, я смотрю, одно крыло раскрылось, а другого нет и нет. Я и говорю Даньке: «Похоже, у нас нештат. Отказ у второго».
— Крыло? Какое крыло? Они Икары у вас?
— Ну, е-мое, ты вообще телик смотришь? Круглые парашюты только в армии остались, для лохов. Счас все купола делают плоскими, они летают, как воздушный змей. И называются — крыло.
— А почему ты решил — у второго? А не у второй?
— Кто, я решил?
— Блин, кончай ты переспрашивать!
— Ну, мы ж их там по мальчикам-девочкам не различаем! Первый-второй, и все дела… Данила стал снижаться, а я гляжу — и запаски не видно. Тогда мы и передали в Быки — скорее всего имеем полный отказ. Нам сказали — пройдитесь, посмотрите на земле.
— Как — пройдитесь? Вам же еще сесть надо было?
— Не, ну ты конкретно тупой! Пройтись — это типа облет сделать, пару кругов. Раскрытый купол на земле хорошо видно.
— Прошлись? Облетели?
— Прошлись. Ни хрена не нашли. Значит, раскрытия не было вообще.
— А комбинезон? Он ведь красный, должен быть заметен?
— Почему красный? Ой, извини… Совсем не обязательно. У каждого свой. У этого, нашего — черный… был. А у нее серебристый с голубым.
— Так вы там долго ходили… в смысле летали?
— Да у нас горючки оставалось на пять минут! Крутнулись, на выходе ноль по фазе — и домой.
— И больше ничего? Странного?
— Ну почему ничего? Я и говорю, как сели, к месту подрулили, подбегает старший по земле. Вот оно самое странное и показалось…
— Старший странно подбежал? К самолету?
— Я разве сказал — к самолету?
— Слушай, еще раз переспросишь — в ухо дам!
— Не, мы выбрались, нам кучу бумаг писать, вот и пошли на вышку, сдаваться. ЧеПэ, не хрен собачий!
— Ну, не томи… Что старший сказал?
— Говорит — второго тоже нету.
— Как это — нету?
— А так. Убег. Укатил. Там какой-то вроде пацан на мотоцикле крутился, он, вернее она его подозвала, парашют кинула, коза, сзади села, и др-р-р-р!
— А как они узнали, кто убежал? Почему она, а не он?
— Как узнали? Ой, извиняюсь… Диспетчер говорит: «Ну, ребята, писец! Ваш нештатник — крутой парниша, добра не жди!» Как будто от некрутого нам полное счастье…
— С чего он решил — крутой?
— С чего решил? Ой, ну прости, я нечаянно… По машине. Я тебе говорил, на какой он тачке катается? Вон, на стоянке, красный «жеребец»… Сверху видно — машина на месте. Как приехал, так и стоит. Значит, это он накрылся. А баба с перепугу ноги сделала. Вот и все.
— Постой, давай о другом. Они же к вам не с улицы приходят? Я имею в виду, на посадку?
— С улицы? Не, у них обязательно инструктаж, их записывают… там и доктор, если надо. У нас строго!
— А можно на журнал посмотреть? Как они записались?
— Как записались? Ну, пошли, посмотришь…
В пухлом прошито-пронумерованном журнале чуткий репортерский нос уловил первый, пока слабенький запашок — едва ощутимо потянуло сенсацией. Дата, время, номера лицензий, страховка… Фамилия, имя, адрес… Летчик ткнул пальцем в страницу:
— Вот, смотри, за вчера прыгало шесть пар.
— Они всегда попарно?
— Почему попарно? Ой… Да в нашу «Сессну» больше двух не лезет. По одному бывает, а по трое — никак.
— Покажи-ка… Ага. Все местные, питерские, кроме последней…
— Последней у нас не говорят… Лучше — крайней.
— Ну, крайняя… О-па! Ты-то сам читал?
— Кто, я? Читал, ясное дело! Не я один…
— А тут ничего странного не увидел?
Последняя заполненная графа гласила: Dzhuliya Lambert, London, U K.
— А что тут странного? Я в школе английский учил… Вот, пожалуйста: «Джулия Ламберт, Лондон, У Ка»…
— Ну?
— Что? УКа… Уголовный кодекс?
— Какой кодекс! «УК» — по-английски «Соединенное королевство». Англия. Имя, фамилия не знакомы?
— Знакомы? С какой стати? Я там и не бывал никогда…
— А в библиотеке бывал?
— Зачем?
— Понятно. Ну, сходи, как проверка отпустит. А лучше маму-папу спроси, может, просветят…
Ваня надулся, засопел.
— Слушай, кончай нервы мотать. Маму-папу…
— Так, говоришь, красный «Феррари»? Да, вроде есть такой на стоянке. Ну, давай улыбочку! Фото на память.
— Фото? На фига фото? Для протокола вроде не полагается. Подписать я подпишу, а фото не надо…
— Какого протокола? По-твоему, я мент?
— А разве нет?
— Нет, конечно! Где ты видал небритых ментов в джинсе?
— Мало ли… Маскировка, прикрытие…
— Додумался, конспиратор. Прикрытие… Пресса! Газета «Ночной кошмар» — слыхал? Я — специальный корреспондент Позоров, к вашим услугам!
— Пресса?! Специальный? — убитый вид Вани-выпускающего вызвал серьезные опасения за его здоровье, — Кошмар!.. Позор… Да иди ты со своим фото знаешь куда!
В центре стоянки действительно стояло бросающееся в глаза приземистое четырехколесное чудо. На подходе к нему Бориса догнал запыхавшийся рыжий.
— Эй, журналист! Подожди, я кое-что припомнил. Она сказала…
— Кто? Где? Когда?
— Эта, англичанка… Джудит. Когда? Перед выходом. Не, не три мили. Я еще подивился. Помнишь, капитан из кино про мушкетеров? Дуров там играл? «Тревиль!»
Ого! А вот это серьезно. Не «Дима», не «Эй, парень!»… Кличка? Но ведь она его впервые видела? Или нет?
— С чего бы ей мушкетеров поминать? Наши фильмы, и вообще… Мне кажется, три мили — больше похоже. У вас там шумно, моторы… Да ты, наверно, и в шлеме был?
— Фильмы? Да, в самом деле. А шлем я не надеваю, от него башка здорово чешется. Наушники, и все. Но я один всегда сдвигаю, мне надо их слушать…
— А подслушивать — нехорошо!
— Подслушивать? Кто сказал подслушивать? Слушать — вдруг у кого проблемы… Наверно, все-таки три мили. И высота, точно, такая была.
— Ладно, я поехал. Пока. Извини, если что не так.
— Что не так? А… не, ничего. Ты только это… Не пиши про библиотеку…
— Какую библиотеку?
— Ну, типа я не знаю про ту, Ламберг…
— Не переживай, не буду. Тем более, о ней на вашем Бычачьем аэродроме вообще никто не слыхал.
Журналист на мгновение представил абзац: «Накануне в клубе «Альбатрос» состоялась незапланированная премьера. В постановке приняла участие героиня популярного романа «Театр» лондонская актриса Джулия Ламберт. Действие проходило на пленэре, при полном отсутствии публики. Прима как всегда успешно сыграла парашютистку, а ее партнер, доброволец из местных джентльменов, сыграл в ящик…» Напечатают? Вряд ли… Разве только в качестве прощального очерка. И работы потом не найдешь.
— И еще, — шмыгнув носом, добавил Ваня, — Дежурная говорит, эта Жулия…
— Джулия.
— Ну… Она его будто ждала.
— Ждала?
— Ага. Она нарисовалась раньше, намного. Часов с двенадцати крутилась, а когда он приехал, тут и пошла записываться.
— А как она его узнала? Думаешь, они были знакомы?
— Ну кто говорит — знакомы? По машине, как еще? Много ты таких видал в Питере?
— Да, действительно. Слушай, ты молодец! Благодарю за службу! Ждала три часа, чтобы сказать про три мили… Или километра?
— Не, мили… А к Михалычу пойдешь? Ты его только сильно не пытай, а то он и так с ума сходит. Один купол — и то беда, а тут — два!
— Нет. Пусть уж с ним менты разбираются. Я потом. Мне сдается, вряд ли он виноват. Если б так, на его месте любой бы или удавился, или в Финляндию рванул.
— В Финляндию?! А, ну-ну… Шутишь все-таки.
— Шучу. Ну, пока.
Журналист сам не понял, зачем, прощаясь с туговатым летуном, на всякий случай использовал известное правило психологии: человек лучше всего запоминает последнее сказанное в разговоре. Поэтому можно быть уверенным: в последующих беседах со своим начальством, полицией и прочими Ваня скажет про «три мили» и не вспомнит о «Тревиле».
