«Прокляты и убиты» и «На войне как на войне»
Сила «Проклятых и убитых» в энергетике автора. Но роман сырой, недоработанный. Вторая часть написана плохо: нет последовательности, много лишнего, того, что без ущерба можно выбросить (случай с колесом от гаубицы). Целыми страницами идёт публицистика. Герои до начала кульминационной переправы через Днепр воюют в пехоте. Довольно долго воюют. Все в орденах. Все служат в одной части. И все живы. А тут всех убивает. Понятно, что сражение за столицу Советской Украины не простое выравнивание переднего края (при котором тоже людей уйму гробилось), но всё равно, — натяжка, игнорирование правды ради сюжета. Субъективизм — чёрное и белое. И слишком много негативных эмоций в адрес чёрного. Раз комиссар — значит, сволочь. Тыловая крыса — сволочь. Есть причины, и ещё какие! у окопного солдата ненавидеть. Но окопный солдат уже стал писателем.
Самое интересное, что у Курочкина в «На войне как на войне» всё то же, что и у Астафьева. Обстановочка, то есть, та ещё. Двенадцать сгоревших «тридцатьчетвёрок» — расстрелял один «фердинанд». Лобовая атака «тридцатьчетвёрок» на укрывшиеся в селе, замаскированные «тигры».
А «тигры» выбивали Т-34 на расстоянии километр. «Тридцатьчетвёрка» со своей 76-мм пушкой должна была подобраться к «тигру» на пятьсот метров, да и то — зайти в борт. Плюс — цейссовская оптика. Тир! (См., например, статью Василя Быкова «„За Родину! За Сталина!“. Цена прошедших боев» (Родина. 1995. №5))
Самоходки поддерживают Т-34. Но и у самоходок пушки слабоватые. Хоть и 85-мм (которые потом и на Т-34 поставили), но хуже немецких 88-мм зенитных орудий большого калибра, стоявших на «тиграх». Маневренность, вёрткость — преимущество Т-34. Но какая маневренность на открытом поле. Да ещё и неразведанные мины. Сразу вспыхивают атакующие машины. Потери. Из четырёх экипажей один выгорает полностью. И это во второй линии — у самоходчиков… Всё тоже у Курочкина: и обуглившийся механик-водитель (как улыбающийся негр), и раскатанный труп на дороге, немецкий; и смерть главного героя. Но писатель над всем этим. Иное авторское отношение: «У полковника Дея был категорический приказ командующего выбить немцев из местечка Кодня… Эсэсовцы сидели за бронёй в двести миллиметров и из мощной пушки расстреливали наши танки за километр, как птиц. Птица хоть могла прятаться, а танки полковника Дея не имели права. Они должны были атаковать и обязательно выбить. Вот что мучило с утра полковника Дея. Так простим же этому уже второй месяц не вылезающему из танка, исхудавшему, как скелет, полковнику, что он, углублённый в свои мысли, возмущённый непосильной задачей, не заметил Саню Малешкина, не улыбнулся ему, не кинул ободряющие слова».
Виктор Астафьев не простил никому: «И вот расположились мы на окраине Жешува, связь в батареи выкинули, хату заняли очень красивую, под железной крышей, с объёмистым двором, садом и огородом. Господа офицеры, конечно, в хате, солдаты, конечно, во дворе — готовимся потрапезничать» («Весёлый солдат»).
Конечно! Офицеры в хате, солдаты — во дворе. А он хотел, чтобы наоборот?
2006
