Неточные совпадения
Дома почти у всех были одного типа: одноэтажные, продолговатые,
на манер длинных комодов; ни стены, ни крыши не красились, окна имели старинную форму, при которой нижние рамы поднимались вверх и подпирались подставками.
Сзади
дома устраивался незатейливый огород с ягодными кустами и наиболее ценными овощами: репой, русскими бобами, сахарным горохом и проч., которые, еще
на моей памяти, подавались в небогатых
домах после обеда в виде десерта.
Она стояла
на высоком берегу реки Перлы, и из большого каменного господского
дома, утопавшего в зелени обширного парка, открывался единственный в нашем захолустье красивый вид
на поёмные луга и
на дальние села.
При
доме был разбит большой сад, вдоль и поперек разделенный дорожками
на равные куртинки, в которых были насажены вишневые деревья.
К этому предмету я возвращусь впоследствии, а теперь познакомлю читателя с первыми шагами моими
на жизненном пути и той обстановкой, которая делала из нашего
дома нечто типичное.
А именно: все время, покуда она жила в
доме (иногда месяца два-три), ее кормили и поили за барским столом; кровать ее ставили в той же комнате, где спала роженица, и, следовательно, ее кровью питали приписанных к этой комнате клопов; затем, по благополучном разрешении, ей уплачивали деньгами десять рублей
на ассигнации и посылали зимой в ее городской
дом воз или два разной провизии, разумеется, со всячинкой.
Итак, появление мое
на свет обошлось дешево и благополучно. Столь же благополучно совершилось и крещение. В это время у нас в
доме гостил мещанин — богомол Дмитрий Никоныч Бархатов, которого в уезде считали за прозорливого.
Дом ее был из бедных, и «вольную» ее дочь Дашутку не удалось выдать замуж
на сторону за вольного человека.
Вообще нужно сказать, что система шпионства и наушничества была в полном ходу в нашем
доме. Наушничала прислуга, в особенности должностная; наушничали дети. И не только любимчики, но и постылые, желавшие хоть
на несколько часов выслужиться.
В нашем
доме их тоже было не меньше тридцати штук. Все они занимались разного рода шитьем и плетеньем, покуда светло, а с наступлением сумерек их загоняли в небольшую девичью, где они пряли, при свете сального огарка, часов до одиннадцати ночи. Тут же они обедали, ужинали и спали
на полу, вповалку,
на войлоках.
Что касается до нас, то мы знакомились с природою случайно и урывками — только во время переездов
на долгих в Москву или из одного имения в другое. Остальное время все кругом нас было темно и безмолвно. Ни о какой охоте никто и понятия не имел, даже ружья, кажется, в целом
доме не было. Раза два-три в год матушка позволяла себе нечто вроде partie de plaisir [пикник (фр.).] и отправлялась всей семьей в лес по грибы или в соседнюю деревню, где был большой пруд, и происходила ловля карасей.
Затем ни зверей, ни птиц в живом виде в нашем
доме не водилось; вообще ничего сверхштатного, что потребовало бы лишнего куска
на прокорм.
Да еще я помню двух собак, Плутонку и Трезорку, которых держали
на цепи около застольной, а в
дом не пускали.
— Сказывай, подлец, где вино взял? — кричит она
на весь
дом.
Раздается треск пощечин. Затем малина ссыпается в одно лукошко и сдается
на погреб, а часть отделяется для детей, которые уже отучились и бегают по длинной террасе, выстроенной вдоль всей лицевой стороны
дома.
Осталась
дома третья группа или, собственно говоря, двое одиночек: я да младший брат Николай, который был совсем еще мал и
на которого матушка, с отъездом Гриши, перенесла всю свою нежность.
Я помню, что, когда уехали последние старшие дети, отъезд этот произвел
на меня гнетущее впечатление.
Дом вдруг словно помертвел. Прежде хоть плач слышался, а иногда и детская возня; мелькали детские лица, происходили судбища, расправы — и вдруг все разом опустело, замолчало и, что еще хуже, наполнилось какими-то таинственными шепотами. Даже для обеда не раздвигали стола, потому что собиралось всего пять человек: отец, мать, две тетки и я.
Становилось жутко в этих замолчавших комнатах, потому что безмолвие распространилось не только
на детские помещения, но и
на весь
дом.
— Чтоб место-то получить, надо либо
на отцово место проситься, или в
дом к старому попу, у которого дочь-невеста, войти, — повествовал отец Василий.
Цель их пребывания
на балконе двоякая. Во-первых, их распустили сегодня раньше обыкновенного, потому что завтра, 6 августа, главный престольный праздник в нашей церкви и накануне будут служить в
доме особенно торжественную всенощную. В шесть часов из церкви, при колокольном звоне, понесут в
дом местные образа, и хотя до этой минуты еще далеко, но детские сердца нетерпеливы, и детям уже кажется, что около церкви происходит какое-то приготовительное движение.
По обыкновению, речь Степана не отличается связностью, но он без умолку продолжает болтать все время, покуда карета ползет да ползет по мостовнику. Наконец она у церкви поворачивает вправо и рысцой катится по направлению к
дому. Дети крестятся и спешат
на парадное крыльцо.
Там уже стоит старик отец и ждет сестриц. Матушка
на крыльцо не выходит и встречает сестриц в раскрытых дверях лакейской. Этот обряд встречи установился с тех пор, как власть в
доме от тетенек перешла безраздельно к матушке.
Она стоит, в ожидании экипажа, в комнате, смежной с спальней, и смотрит в окно
на раскинутые перед церковью белые шатры с разным крестьянским лакомством и
на вереницу разряженных богомольцев, которая тянется мимо
дома по дороге в церковь.
Настоящая гульба, впрочем, идет не
на улице, а в избах, где не сходит со столов всякого рода угощение, подкрепляемое водкой и домашней брагой. В особенности чествуют старосту Федота, которого под руки, совсем пьяного, водят из
дома в
дом. Вообще все поголовно пьяны, даже пастух распустил сельское стадо, которое забрело
на господский красный двор, и конюха то и дело убирают скотину
на конный двор.
Тетеньки, однако ж, серьезно обиделись, и
на другой же день в «Уголок» был послан нарочный с приказанием приготовить что нужно для принятия хозяек. А через неделю их уже не стало в нашем
доме.
Действительно, не успел наступить сентябрь, как от Ольги Порфирьевны пришло к отцу покаянное письмо с просьбой пустить
на зиму в Малиновец. К этому времени матушка настолько уже властвовала в
доме, что отец не решился отвечать без ее согласия.
Очень возможно, что действительно воровства не существовало, но всякий брал без счета, сколько нужно или сколько хотел. Особенно одолевали дворовые, которые плодились как грибы и все, за исключением одиночек, состояли
на месячине. К концу года оставалась в амбарах самая малость, которую почти задаром продавали местным прасолам, так что деньги считались в
доме редкостью.
В
доме завелись гувернантки; старшей сестре уже минуло одиннадцать лет, старшему брату — десять; надо было везти их в Москву, поместить в казенные заведения и воспитывать
на свой счет.
Через две-три минуты, однако ж, из-за угла
дома вынырнула человеческая фигура в затрапезном сюртуке, остановилась, приложила руку к глазам и
на окрик наш: «Анфиса Порфирьевна
дома?» — мгновенно скрылась.
Двор был пустынен по-прежнему. Обнесенный кругом частоколом, он придавал усадьбе характер острога. С одного краю, в некотором отдалении от
дома, виднелись хозяйственные постройки: конюшни, скотный двор, людские и проч., но и там не слышно было никакого движения, потому что скот был в стаде, а дворовые
на барщине. Только вдали, за службами, бежал по направлению к полю во всю прыть мальчишка, которого, вероятно, послали
на сенокос за прислугой.
Действительность, представившаяся моим глазам, была поистине ужасна. Я с детства привык к грубым формам помещичьего произвола, который выражался в нашем
доме в форме сквернословия, пощечин, зуботычин и т. д., привык до того, что они почти не трогали меня. Но до истязания у нас не доходило. Тут же я увидал картину такого возмутительного свойства, что
на минуту остановился как вкопанный, не веря глазам своим.
— А ты, сударыня, что по сторонам смотришь… кушай! Заехала, так не накормивши не отпущу! Знаю я, как ты
дома из третьёводнишних остатков соусы выкраиваешь… слышала! Я хоть и в углу сижу, а все знаю, что
на свете делается! Вот я нагряну когда-нибудь к вам, посмотрю, как вы там живете… богатеи! Что? испугалась!
Созвавши дворовых, он потребовал, чтоб ему указали, куда покойный отец прятал деньги. Но никто ничего не отвечал. Даже те, которые нимало не сомневались, что стариковы деньги перешли к Улите, не указали
на нее. Тогда обшарили весь
дом и все сундуки и дворовых людей, даже навоз
на конном дворе перерыли, но денег не нашли, кроме двухсот рублей, которые старик отложил в особый пакет с надписью: «
На помин души».
У прочих совладельцев усадеб не было, а в части, ею купленной, оказалась довольно обширная площадь земли особняка (с лишком десять десятин) с
домом, большою рощей, пространным палисадником, выходившим
на площадь (обок с ним она и проектировала свой гостиный двор).
Вообще усадьба была заброшена, и все показывало, что владельцы наезжали туда лишь
на короткое время. Не было ни прислуги, ни дворовых людей, ни птицы, ни скота. С приездом матушки отворялось крыльцо, комнаты кой-как выметались; а как только она садилась в экипаж, в обратный путь, крыльцо опять
на ее глазах запиралось
на ключ. Случалось даже, в особенности зимой, что матушка и совсем не заглядывала в
дом, а останавливалась в конторе, так как вообще была неприхотлива.
В будни и небазарные дни село словно замирало; люди скрывались по
домам, — только изредка проходил кто-нибудь мимо палисадника в контору по делу, да
на противоположном крае площади, в какой-нибудь из редких открытых лавок, можно было видеть сидельцев, играющих в шашки.
— Долго ли этот кобылятник наш
дом поганить будет? Посуду-то, посуду-то после него
на стол подавать не смейте! Ведь он, поганец, с собакой из одной чашки ест!
Наступила ростепель. Весна была ранняя, а Святая — поздняя, в половине апреля. Солнце грело по-весеннему;
на дорогах появились лужи; вершины пригорков стали обнажаться; наконец прилетели скворцы и населили
на конном дворе все скворешницы. И в
доме сделалось светлее и веселее, словно и в законопаченные кругом комнаты заглянула весна. Так бы, кажется, и улетел далеко-далеко
на волю!
На прислуге лежало наблюдение за дедушкиным здоровьем и за всем происходившим в его
доме, а также доведение о результатах наблюдений до сведения подлежащих господ.
Выбрали для дедушки
на парадной половине
дома большую и уютную комнату; обок с нею, в диванной, поставили перегородку и за нею устроили спальню для Настасьи.
Матушка частенько подходила к дверям заповедных комнат, прислушивалась, но войти не осмеливалась. В
доме мгновенно все стихло, даже в отдаленных комнатах ходили
на цыпочках и говорили шепотом. Наконец часов около девяти вышла от дедушки Настасья и сообщила, что старик напился чаю и лег спать.
— Мала птичка, да ноготок востер. У меня до француза в Москве целая усадьба
на Полянке была, и
дом каменный, и сад, и заведения всякие, ягоды, фрукты, все свое. Только птичьего молока не было. А воротился из Юрьева, смотрю — одни закопченные стены стоят. Так, ни за нюх табаку спалили. Вот он, пакостник, что наделал!
— Уж и не знаю. Бились мы, бились с ней, так и отступились. Ни
на барщину не гоняют, ни
на свою работу не ходит; сидит
дома белоручкой.
Обыкновенно дня за два Настасья объезжала родных и объявляла, что папенька Павел Борисыч тогда-то просит чаю откушать. Разумеется, об отказе не могло быть и речи.
На зов являлись не только главы семей, но и подростки, и в назначенный день, около шести часов, у подъезда
дома дедушки уже стояла порядочная вереница экипажей.
Некоторые из владельцев почему-нибудь оставались
на зиму в деревнях и отдавали свои
дома желающим, со всей обстановкой.
Спали везде — и
на диванах, и вповалку
на полу, потому что кроватей при
доме сдавалось мало, а какие были, те назначались для старших.
Когда все визиты были сделаны, несколько дней сидели по утрам
дома и ждали отдачи. Случалось, что визитов не отдавали, и это служило темой для продолжительных и горьких комментариев. Но случалось и так, что кто-нибудь приезжал первый — тогда
на всех лицах появлялось удовольствие.
В час или выезжают, или ожидают визитов. В последнем случае сестра выходит в гостиную, держа в одной руке французскую книжку, а в другой — ломоть черного хлеба (завтрака в нашем
доме не полагается), и садится, поджавши ноги,
на диван. Она слегка нащипывает себе щеки, чтобы они казались румяными.
Приехало целых четыре штатских генерала, которых и усадили вместе за карты (говорили, что они так вчетвером и ездили по
домам на балы); дядя пригласил целую кучу молодых людей; между танцующими мелькнули даже два гвардейца, о которых матушка так-таки и не допыталась узнать, кто они таковы.
— А не пойдешь, так сиди в девках. Ты знаешь ли, старик-то что значит? Молодой-то пожил с тобой — и пропал по гостям, да по клубам, да по цыганам. А старик
дома сидеть будет, не надышится
на тебя! И наряды и уборы… всем
на свете для молодой жены пожертвовать готов!