Неточные совпадения
— Что мне делается; живу,
как старый кот на печке. Только вот ноги проклятые не слушают. Другой
раз точно на чужих ногах идешь… Ей-богу! Опять, тоже вот идешь по ровному месту, а левая нога начнет задирать и начнет задирать. Вроде
как подымаешься по лестнице.
— Это твоей бабушки сарафан-то, — объяснила Марья Степановна. — Павел Михайлыч, когда в Москву ездил, так привез материю… Нынче уж нет таких материй, — с тяжелым вздохом прибавила старушка, расправляя рукой складку на сарафане. — Нынче ваши дамы сошьют платье, два
раза наденут — и подавай новое. Материи другие пошли, и люди не такие,
как прежде.
Последняя имела хоть некоторое основание подозревать, что ее выдадут за Бахарева, и свыклась с этой мыслью, а дочь миллионера даже не видала ни
разу своего жениха, равным образом
как и он ее.
Этот оригинальный брак был заключен из политических расчетов:
раз, чтобы не допустить разорения Шатровских заводов, и, второе, чтобы соединить две такие фамилии,
как Приваловы и Гуляевы.
— Мне всего удивительнее во всем этом деле кажется поведение Хионии Алексеевны, — несколько
раз довольно многозначительно повторила Агриппина Филипьевна Веревкина, представительница узловского beau monde'a. [высшего света (фр.).] — Представьте: утром, в самый день приезда Привалова, она посылает ко мне свою горничную сказать, что приехал Привалов, а затем
как в воду канула… Не понимаю, решительно не понимаю!..
Матрешка до десяти
раз сбегала к лакею Привалова, чтобы подробно разузнать,
как его барин жил раньше,
какая у него квартира, мебель, любит ли он цветы, ковры и т. д.
Он рассматривал потемневшее полотно и несколько
раз тяжело вздохнул: никогда еще ему не было так жаль матери,
как именно теперь, и никогда он так не желал ее видеть,
как в настоящую минуту. На душе было так хорошо, в голове было столько мыслей, но с кем поделиться ими, кому открыть душу! Привалов чувствовал всем существом своим, что его жизнь осветилась каким-то новым светом, что-то, что его мучило и давило еще так недавно, как-то отпало само собой, и будущее было так ясно, так хорошо.
Марья Степановна решилась переговорить с дочерью и выведать от нее, не было ли у них чего.
Раз она заметила, что они о чем-то так долго разговаривали; Марья Степановна нарочно убралась в свою комнату и сказала, что у нее голова болит: она не хотела мешать «божьему делу»,
как она называла брак. Но когда она заговорила с дочерью о Привалове, та только засмеялась, странно так засмеялась.
— Тут все мое богатство… Все мои права, — с уверенной улыбкой повторил несколько
раз старик, дрожавшими руками развязывая розовую ленточку. — У меня все отняли… ограбили… Но права остались, и я получу все обратно… Да. Это верно… Вы только посмотрите на бумаги… ясно,
как день. Конечно, я очень давно жду, но что же делать.
Действительно, лицо Веревкина поражало с первого
раза: эти вытаращенные серые глаза, которые смотрели,
как у амфибии, немигающим застывшим взглядом, эти толстые мясистые губы, выдававшиеся скулы, узкий лоб с густыми, почти сросшимися бровями, наконец, этот совершенно особенный цвет кожи — медно-красный, отливавший жирным блеском, — все достаточно говорило за себя.
Надежда Васильевна с первого
раза произвела сильное впечатление на Привалова,
как мы уже видели.
Привалов еще
раз имел удовольствие выслушать историю о том,
как необходимо молодым людям иметь известные удовольствия и что эти удовольствия можно получить только в Общественном клубе, а отнюдь не в Благородном собрании.
«Вот так едят! — еще
раз подумал Привалов, чувствуя,
как решительно был не в состоянии проглотить больше ни одного куска. — Да это с ума можно сойти…»
— А
как сестра русские песни поет… — говорил Веревкин, когда они выходили на подъезд. — Вот ужо в следующий
раз я ее попрошу. Пальчики, батенька, оближешь!
Старик рассыпался мелким смешком и весело потер руки; этот смех и особенно пристальный взгляд дядюшки показались Половодову немного подозрительными. О
какой рыбке он говорит, — черт его разберет. А дядюшка продолжал улыбаться и несколько
раз доставал из кармана золотую табакерку; табак он нюхал очень аккуратно,
как старички екатерининских времен.
— Из любопытства, Александр Павлыч, из любопытства. Таким образом, дворянская опека всегда будет в наших руках, и она нам пригодится… Дальше. Теперь для вас самое главное неудобство заключается в том, что вас, опекунов, двое, и из этого никогда ничего не выйдет. Стоит отыскаться Титу Привалову, который
как совершеннолетний имеет право выбирать себе опекуна сам, и тогда положение ваше и Ляховского сильно пошатнется: вы потеряете все
разом…
Антонида Ивановна, по мнению Бахаревой, была первой красавицей в Узле, и она часто говорила, покачивая головой: «Всем взяла эта Антонида Ивановна, и полнотой, и лицом, и выходкой!» При этом Марья Степановна каждый
раз с коротким вздохом вспоминала, что «вот у Нади, для настоящей женщины, полноты недостает, а у Верочки кожа смуглая и волосы на руках,
как у мужчины».
Как Привалов ни откладывал своего визита к Ляховскому, ехать было все-таки нужно, и в одно прекрасное утро он отправился к Половодову, чтобы вместе с ним ехать к Ляховскому. Половодова не было дома, и Привалов хотел вернуться домой с спокойной совестью, что на этот
раз уж не он виноват.
Половодов открыл форточку, и со двора донеслись те же крикливые звуки,
как давеча. В окно Привалов видел,
как Ляховский с петушиным задором наскакивал на массивную фигуру кучера Ильи, который стоял перед барином без шапки. На земле валялась совсем новенькая метла, которую Ляховский толкал несколько
раз ногой.
— Да уж так-с, Софья Игнатьевна. Никак не могу-с… Как-нибудь в другой
раз, ежели милость будет.
Эта история повторяется исправно каждый
раз, поэтому Илья,
как по льду, подходит к столу и еще осторожнее запускает свою лапищу в ящик.
— Ну, что,
как вы нашли Ляховского? — спрашивал Веревкин, явившись к Привалову через несколько дней после его визита. — Не правда ли, скотина во всех отношениях? Ха-ха! Воображаю,
какого шута горохового он разыграл перед вами для первого
раза…
Обед был точно такой же,
как и в прошлый
раз: редкие, художественно исполненные кушанья съедались с редким вниманием и запивались самыми редкими винами.
Ляховский до того неистовствовал на этот
раз, что с ним пришлось отваживаться. Дядюшка держал себя невозмутимо и даже превзошел самого Альфонса Богданыча. Он ни
разу не повысил тона и не замолчал,
как это делал в критические минуты Альфонс Богданыч.
Старик, под рукой, навел кое-какие справки через Ипата и знал, что Привалов не болен, а просто заперся у себя в комнате, никого не принимает и сам никуда не идет. Вот уж третья неделя пошла,
как он и глаз не кажет в бахаревский дом, и Василий Назарыч несколько
раз справлялся о нем.
Привалов по целым часам лежал неподвижно на своей кушетке или,
как маятник, бродил из угла в угол. Но всего хуже, конечно, были ночи, когда все кругом затихало и безысходная тоска наваливалась на Привалова мертвым гнетом. Он тысячу
раз перебирал все, что пережил в течение этого лета, и ему начинало казаться, что все это было только блестящим, счастливым сном, который рассеялся
как туман.
Ах, интересно теперь взглянуть на них!» Хиония Алексеевна, конечно, не забыла,
как приняла ее Марья Степановна в последний
раз, но любопытство брало верх над всеми ее чувствами, а она никогда не могла с ним справиться.
Привалова на первый
раз сильно покоробило при виде этой степной нищеты, которая нисколько не похожа на ту нищету,
какую мы привыкли видеть по русским городам, селам и деревням.
— А вы вот где, батенька, скрываетесь… — заплетавшимся языком проговорил над самым ухом Привалова Веревкин; от него сильно пахло водкой, и он смотрел кругом совсем осовелыми глазами. — Важно… — протянул Веревкин и улыбнулся пьяной улыбкой. Привалов в первый еще
раз видел, что Веревкин улыбается, — он всегда был невозмутимо спокоен,
как все комики по натуре.
Привалову казалось, что она догадывается об истинной причине его визита, и он несколько
раз принимался извиняться, что обстоятельства не позволяли ему быть у нее во второй
раз,
как он обещал.
Подозревала ли она что-нибудь об отношениях дочери к Привалову, и если подозревала, то
как вообще смотрела на связи подобного рода — ничего не было известно, и Агриппина Филипьевна неизменно оставалась все той же Агриппиной Филипьевной,
какой Привалов видел ее в первый
раз.
Старый бахаревский дом показался Привалову могилой или, вернее, домом, из которого только что вынесли дорогого покойника. О Надежде Васильевне не было сказано ни одного слова, точно она совсем не существовала на свете. Привалов в первый
раз почувствовал с болью в сердце, что он чужой в этом старом доме, который он так любил. Проходя по низеньким уютным комнатам, он с каким-то суеверным чувством надеялся встретить здесь Надежду Васильевну,
как это бывает после смерти близкого человека.
Старая любовь,
как брошенное в землю осенью зерно, долго покрытое слоем зимнего снега, опять проснулась в сердце Привалова… Он сравнил настоящее,
каким жил, с теми фантазиями, которые вынашивал в груди каких-нибудь полгода назад.
Как все было и глупо и обидно в этом счастливом настоящем… Привалов в первый
раз почувствовал нравственную пустоту и тяжесть своего теперешнего счастья и сам испугался своих мыслей.
Когда плетенка, покачиваясь на своих гибких рябиновых дрогах, бойко покатилась по извилистому проселку, мимо бесконечных полей, Привалов в первый
раз еще испытывал то блаженное чувство покоя,
какому завидовал в других.
— Вы, вероятно, приехали с новостями? — спрашивала Зося, вынимая медвежонка из яйца; он несколько
раз сладко зевнул и лениво посмотрел кругом блестевшими синими глазками. — Ах,
какой смешной бутуз!!.
— Ах, боже мой!
Как ты не можешь понять такой простой вещи! Александр Павлыч такой забавный, а я люблю все смешное, — беззаботно отвечала Зося. — Вот и Хину люблю тоже за это… Ну, что может быть забавнее, когда их сведешь вместе?.. Впрочем, если ты ревнуешь меня к Половодову, то я тебе сказала
раз и навсегда…
— Знаете ли, Сергей Александрыч, что вы у меня
разом берете все? Нет, гораздо больше, последнее, — как-то печально бормотал Ляховский, сидя в кресле. — Если бы мне сказали об этом месяц назад, я ни за что не поверил бы. Извините за откровенность, но такая комбинация как-то совсем не входила в мои расчеты. Нужно быть отцом, и таким отцом,
каким был для Зоси я, чтобы понять мой, может быть, несколько странный тон с вами… Да, да. Скажите только одно: действительно ли вы любите мою Зосю?
Оставаясь один в своем кабинете, Василий Назарыч невольно каждый
раз припоминал,
как его Надя ползала на коленях перед ним и
как он оттолкнул ее.
На первый
раз для Привалова с особенной рельефностью выступили два обстоятельства: он надеялся, что шумная жизнь с вечерами, торжественными обедами и парадными завтраками кончится вместе с медовым месяцем, в течение которого в его доме веселился весь Узел, а затем, что он заживет тихой семейной жизнью, о
какой мечтал вместе с Зосей еще так недавно.
Все эти гости были самым больным местом в душе Привалова, и он никак не мог понять, что интересного могла находить Зося в обществе этой гуляющей братии.
Раз, когда Привалов зашел в гостиную Зоси, он сделался невольным свидетелем такой картины: «Моисей» стоял в переднем углу и, закрывшись ковром, изображал архиерея, Лепешкин служил за протодьякона, а Половодов, Давид, Иван Яковлич и горные инженеры представляли собой клир. Сама Зося хохотала
как сумасшедшая.
Начались поиски завещания; были открыты все ящики, десять
раз перебрана была каждая бумажка; единственным результатом всех поисков были два черновых завещания, которые Ляховский читал доктору.
Как только рассвело утро, Хина объехала всех нотариусов и навела справки: завещания нигде не было составлено. Хина еще
раз перерыла весь кабинет Ляховского, — все было напрасно.
Оно кажется с первого
разу, что все ярмарки похожи одна на другую,
как две капли воды: Ирбит — та же матушка Нижегородская, только посыпанная сверху снежком, а выходит то, да не то.
Тит Привалов явился для Зоси новым развлечением —
раз,
как авантюрист, и второе,
как герой узловского дня; она возила его по всему городу в своем экипаже и без конца готова была слушать его рассказы и анекдоты из парижской жизни, где он получил свое первоначальное воспитание, прежде чем попал к Тидеману.
—
Как я рада видеть вас… — торопливо говорила Надежда Васильевна, пока Привалов раздевался в передней. — Максим уж несколько
раз спрашивал о вас… Мы пока остановились у доктора. Думали прожить несколько дней, а теперь уж идет вторая неделя. Вот сюда, Сергей Александрыч.
Возбужденное состояние Привалова передалось ей, и она чувствовала,
как холодеет вся. Несколько
раз она хотела подняться с места и убежать, но какая-то сила удерживала ее, и она опять желала выслушать всю эту исповедь до конца, хотя именно на это не имела никакого права. Зачем он рассказывал все это именно ей и зачем именно в такой форме?
На Верочку, рдевшую за столом
как маков цвет, Веревкин даже не взглянул ни одного лишнего
раза.
Девочка действительно была серьезная не по возрасту. Она начинала уже ковылять на своих пухлых розовых ножках и довела Нагибина до слез, когда в первый
раз с счастливой детской улыбкой пролепетала свое первое «деду», то есть дедушка. В мельничном флигельке теперь часто звенел,
как колокольчик, детский беззаботный смех, и везде валялись обломки разных игрушек, которые «деду» привозил из города каждый
раз. Маленькая жизнь вносила с собой теплую, светлую струю в мирную жизнь мельничного флигелька.
Раз или два, впрочем, Надежда Васильевна высказывала Привалову, что была бы совсем счастлива, если бы могла навсегда остаться в Гарчиках. Она здесь открыла бы бесплатную школу и домашнюю лечебницу. Но
как только Максим поправится, придется опять уехать из Гарчиков на прииски.
«Милый и дорогой доктор! Когда вы получите это письмо, я буду уже далеко… Вы — единственный человек, которого я когда-нибудь любила, поэтому и пишу вам. Мне больше не о ком жалеть в Узле,
как, вероятно, и обо мне не особенно будут плакать. Вы спросите, что меня гонит отсюда: тоска, тоска и тоска… Письма мне адресуйте poste restante [до востребования (фр.).] до рождества на Вену, а после — в Париж. Жму в последний
раз вашу честную руку.
Вот уже три года,
как он не видал дочери; из письма Нагибина он узнал в первый
раз, что у него уже есть внучка; потом — что Лоскутов умер.