Внучка панцирного боярина (Лажечников И. И., 1868)

Приложение

Неделя беспорядков в могилёвской губернии, в 1863 году

I

В Могилёвской губернии на 920.000 обоего пола жителей считается около 38.000 католиков и 120.000 евреев. Для отправления католического богослужения находятся в ней 40 приходских костелов,{12} раскинутых по губернии; из них два в самом Могилёве, где сосредоточивается наибольшее число католиков. Наплывом католиков к губернскому городу объясняется значительный процент католического населения в Могилёвском уезде.

Католические прихожане принадлежат большей частью к сословию помещиков, чиновников и мелкой шляхты.

Помещики-католики по вероисповеданию большей частью поляки по происхождению. В краю, во время польского владычества и латинской пропаганды, духовенство стремилось неразрывной цепью сковать веру с политикой, имя католика с именем поляка. Польское дворянство и здесь, как в Литве, осталось верным преданиям Речи Посполитой; в нем таились готовые элементы к крамолам, обрабатываемые деятельностью польской эмиграции и ксендзов.

Чиновники, преимущественно жители городов, происхождением или связями принадлежа к тому же обществу, вполне разделяли и его настроение.

Наконец мелкая шляхта и здесь как повсюду представляла обильный материал для революционных целей.

Когда эмиграция в 1861 году уже решительно стала думать об осуществлении своих давних замыслов, она не могла забыть Могилёвское захолустье. Оно было нужно ей, чтобы заявить в глазах Европы обширность польского возмущения, подновить воспоминания о границах Польши 1772 года и подтвердить польские притязания.

В конце 1861 года дворяне Рогачёвского уезда составили противозаконное постановление, с намерением, через губернского предводителя, прошением на высочайшее имя, между прочим ходатайствовать о присоединении Могилёвской губернии к Литовским, об открытии Виленского университета, о введении польского языка в учебных заведениях и в делопроизводстве, о разрешении при смешанных браках крестить детей в вероисповедании по желанию родителей.{13}

В 1862 году польское общество в Могилёвской губернии уже явно стало выражать свое сочувствие к варшавским событиям: явились трауры и чемарки, послышались гимны; поляки стали избегать русских; ксендзы с амвонов говорили двусмысленности; кое-где во время службы, втихомолку пропускали поминать императорскую фамилию; паненки наряжались в браслеты из цепей и накалывали белые орлы; проселочные дороги оживились частыми панскими съездами.

Эмиграция вполне надеялась на дворянство, но чувствовала необходимость оживить революционное подготовление шляхты.

Для этой цели был переведен сюда из Москвы ксендз Б. находившийся там для исполнения должности законоучителя в кадетских корпусах; он был в близких сношениях вообще с учащейся польской молодежью, и, может быть, имел поручение наблюдать за нею, чтобы невзначай кто-нибудь не совратился с постановленного пути и не сделался бы русофилом.

Б. в 1863 году переселился из древней нашей столицы, в лесистую глушь Рогачёвского уезда, близ минской границы, в один из многолюднейших, но беднейших приходских костелов губернии, Дворжечно-Антушевский.

Новый приходский ксендз вполне соответствовал своей цели. Красивой наружности, вкрадчивый, образованный, с увлекательным красноречием, словом, человек одаренный способностью обаять все окружающее, каких, по иезуитскому воспитанию, мастерски умела выбирать польская пропаганда, он явился со всей обстановкой богатого барича, сорил деньгами, и шляхта предалась ему и его ученьям; а пани и паненки всего соседства были без ума от миловидного ксендза.

Влияние его утвердилось быстро; быстро расширился и круг его действий. Но местная полиция, поставленная на стороже, благодаря событиям в Польше и Литве, скоро добралась до источника мятежного настроения католических шляхетных околиц Антушевского прихода. Б. как неблагонадежного, в январе 1863 года, выслали на жительство во внутренние губернии России, а в Дворжечно-Антушев было поставлено полторы роты солдат.

В то же время на другом краю губернии пропаганда деятельно работала в стенах Горыгорецкого института. В нем воспитывалось много молодых людей не только уроженцев западного края, но и Царства Польского. Это сосредоточение большого числа польской молодежи обратило на себя особое внимание эмиграции, и еще задолго до мятежа, около 1858 года, в Горках явилось загадочное лицо, Дымкевич, родом из Вильно, под видом футуруса, т. е. кандидата для поступления в студенты; но в институт он не поступал и жил в Горках.

С прибытием Дымкевича, в Горках особенно деятельно завертелись умы, и польское общество студентов стало резко отделяться от русского. Он жил весьма скромно, но скоро сделался душою польского общества, не только институтского, но даже деревенского, городского и далеко кругом по соседству; оно прозвало его своим «бискупом» (епископом). Дымкевич снабжал желающих всеми возможными произведениями революционной и демагогической литературы, хлопотал о народном обучении в польском духе, о хозяйственных съездах. Хотя он был ярый демагог, однако же, несмотря на то, находился в тесных связях и близких сношениях с богатейшими и почетнейшими помещиками.

Между тем хором твердили, что ученые занятия до того поглощают умы учащегося в институте юношества, что там не может быть и места никакому крамольному настроению. Местные власти им вторили и всеми силами старались всякие случавшиеся прорухи студентов, живших в городе на вольных квартирах, извинять под благовидными предлогами. Начальство охотно верило тому чего желало, хотя настроение польской студенческой партии далеко не было специально науко-любознательное, и в одном ночном военном упражнении студенты этой партии с пальбой пошли на приступ и повалили крестьянский забор. Более всех этим обнаружившимся случаем был испуган Дымкевич, который тотчас же для скорейшего утушения дела заплатил за убыток.

Этот деятельный агент партии красных неожиданно умер в январе 1883 года перед самым началом польских беспорядков.

Наконец от таинственного жонда последовали и номинации (назначения), которые окончательно отуманили головы и новым задором одушевили избранных; организаторы по уездам силились вербовать народ, запасали оружие и припасы, и обманывали друг друга, насчитывая приготовленные каждым средства.

Не забыл «жонд народовы» и земледельческий институт. Студент Висковский, первый запевала между студентами-поляками, был удостоен тоже номинации и получил звание начальника места Горы-Горецка.

Настала весна. Не трудно представить какое нетерпение овладело распаленными головами! С трудом Висковский удерживал молодежь, которой восстание было обещано еще к 19 февраля, а уже был апрель на дворе.

Приготовления была кончены, нетерпеливо ждали лишь назначенного жондом воеводу. Это был капитан генерального штаба Людвиг Жверждовский, незадолго переведенный из Вильно в штаб гренадерского корпуса в Москву. Ему туда выслана была и воеводская печать, как атрибут его власти. От присланного к нему молодого помещика, Миткевича (кандидат мирового посредника в Оршанском уезде) Могилёвский воевода мог узнать ближе о состоянии своего воеводства; оказался недостаток в военных людях, могущих (с чином пулкувников) предводительствовать шайками. Жверждовский, не найдя ничего в Москве, кинулся в Петербург и, по отобранным сведениям, явился к трем офицерам, обучавшимся в артиллерийской академии.

Каждого из них отыскал он на квартире, отрекомендовался, дал прочесть вызов жонда к офицерам, и получив от них согласие, показал свой патент на звание Могилёвского воеводы. Он предложил вновь навербованным, поручику Константину Жебровскому и подпоручикам Антонию Олендзскому и Станиславу Держановскому, каждому начальство над отдельной шайкой, и пожаловал их в силу своей воеводской власти, по случаю первого дня праздника пасхи, пулкувниками. Но вновь произведенные пулкувники затруднялись выездом из Петербурга, а потому воевода велел им приехать в Москву, где он им обещал достать виды и подорожные на проезд.

4-го апреля, в среду на святой неделе, они отправились по железной дороге в Москву, откуда Жверждовский и выпроводил их далее. Все они отправились на почтовых: Жебровский и Олендзский до Орши, где у Миткевича в Литвинах нагнали Жверждовского, двумя днями ранее их уехавшего из Москвы и 12 апреля прибывшего на воеводство; Держановский отправился до Бобруйска.

Как известно, каждый поступавший на служение жонду на всякий случай расставался со своим фамильным именем и принимал другое. Жверждовский принял имя Людвига Топора. На это имя ему была выслана от жонда и номинация. Подобным образом прозвище Косы было принято бежавшим из Смоленска артиллерийским поручиком Жуковским, приятелем Жверждовского, назначавшимся начальником одной из шаек. Три академиста тоже получили прозвища: Константин Жебровский выбрал свое уменьшительное имя Костки, Антоний Олендзский оставил за собою имя Антония, а Станислав Держановский назвался Станиславовичем.

Жверждовский из Москвы приехал прямо в Оршанский уезд и поместился в Литвинах у Миткевича под именем капитана Величко, будто бы приезжего родственника жены хозяина. По приезде воеводы все устремилось к нему на поклон и для совещаний. Начались беспрестанные панские съезды и совещания; французский язык, не понятный дворовым, сильно пошел в ход. Для давно желанного гостя были затеяны разные приятные неожиданности: ему поднесли богатый кунтуш и выписали из Москвы парадный генеральский седельный прибор с медвежьим вальтрапом. Но воевода немного пользовался подарками: в день битвы он предпочитал форменный мундир; кунтуш надел лишь однажды, на каком-то в честь его данном обеде, а заказанное седло опоздало своим прибытием, и за ненахождением получателя, его принял с почты, кажется, становой пристав.

Топор не остался в долгу если не сюрпризами, то по крайней мере подтверждением своим полководческим словом всех панских надежд. Местные организаторы представили ему сведения о числе ими навербованных, и друг перед другом нещадно множили силы: в итоге вышло до 15.000. Тогда воевода торжественно воскликнул: «Губерния наша!» Трудно решить, думал ли он тем еще более подзадорить своих сподвижников, или в приятном настроении, после хорошего обеда, в чаду почестей, действительно поверил, что из 38.000 всего католического населения найдет 15.000 мужчин, способных поднять знамя мятежа, и что с ними завоюет свое воеводство.

Широкие планы развивал воевода. В начале мая, иноземная помощь{14} является с двух сторон: одна через Галицию, другая десантом от берегов Балтийского моря; русские войска достаточно подготовлены польскою пропагандой и деморализованы, чтобы с прибытием союзников не желать долго упорствовать в удeржании поголовно восставшей Польши; в это время Литва в полном восстании, также очищается от русских. Гвардии опасаться нечего: в рядах ее имеются друзья.{15} Шайки Сераковского со всех сторон подступают и берут Вильно. Относительно Могилёвского воеводства: должно сперва временно отбросить малонадежные уезды Гомельский, Климовский и Мстиславский, прочие поднять с помощью быстро сформированных шаек на обоих берегах Днепра, и, подчинив своей власти воеводство, устремиться в Рославльский уезд Смоленской губернии. При общем настроении умов в России, обработанных польской пропагандой в учебных заведениях, современной литературой и общим негодованием на Положения 19 февраля 1861 года помещиков и крестьян, с появлением повстанцев к ним несомненно тотчас присоединяются губернии: Смоленская, Московская и Тверская, и Топор беспрепятственно доходит до Волги. По Могилёвским показаниям, лишь на Волге остановилась размашистая фантазия воеводы.

Жверждовский главным образом желал, чтобы какое-либо резкое событие, преувеличенное молвой и шляхетской ложью во сто крат, громко заявило бы Европе, что и дальняя Могилёвская губерния живо и сильно откликнулась на национальный призыв Польши 1772 года.

Затем он предполагал одновременно поднять знамя мятежа в разных местах, отуманить администрации, взволновать и вооружить население, воспользоваться малым числом находящихся в губернии войск,{16} привести начальство к затруднительному вопросу, куда преимущественно направить военные силы, захватить орудия по уездам расположенных батарей,{17} с торжествующими шайками напасть на Могилёв и завладеть им.

Ближайшие распоряжения для шаек, сколько видно по собранным сведениям и ходу дел, состояли в том, чтобы образовать из повстанцев на правом берегу Днепра четыре шайки, а на левом две. Первую шайку, оршанскую, (правого берега) предполагалось увеличить витебской силой, так как витебские ревнители, при разных местных затруднениях, уведомили о своей готовности к переходу в Могилёвскую губернию. Эта шайка, пользуясь чрезвычайно лесистой и болотистой местностью северной части уезда, должна была охранять границы от всякого вторжения со стороны Витебской губернии.

Второй шайке, сенненской, предписывалось, собравшись у деревни Слепцов, утвердиться у прихода Лукомля, между тамошними лесами, озерами и болотами, и возмутив околицы приходов, Черейского, Лукомлянского, Вячерского и Сенненского, действовать на север от Могилёва.

Третья, могилёвская, должна была собраться у Черноручья, утвердиться в Могилёвском уезде, в лесистой местности между Кручею и Полесьем и, возмутив околицы Бобрского и Толочинского приходов, действовать на северо-западе от Могилёва. Ходили слухи, что две эти шайки, подняв население, должны были соединиться и начать военные действия нападением на город Сенно.

Четвертой шайке, рогачёвской, предписывалось сформироваться у фольварка Верхней Тощицы, утвердиться в лесах между Днепром и Друтью, поднять околицы четырех по соседству лежащих приходов, Дворжечно-Антушевского, Озеранского, Свержанского и Рогачёвского, и действовать на юг от Могилёва.

Сделанный без хозяев расчет не оказался верен; ни одна шляхетская околица не пристала к мятежу; Дворжечно-Антушевскую в повиновении удержало расположение в ней воинской команды. Из околиц в шайки пошло лишь только немного разными обещаниями увлеченных парней.

На левом берегу приказано сформировать пятую шайку, чериковскую, в лесах Чериковского уезда в окрестностях м. Кричева, из чериковских и чаусовских ревнителей, а шестую, горыгорецкую, из партий левого берега Днепра, Оршанского и Могилёвского уездов и Горыгорецкого. Обеим шайкам предписано действовать на восток от Могилёва и укрываться в обширных лесах, около имения Красного, принадлежащего ревностному организатору Фаддею Чудовскому.


Воевода полагал, что Минская губерния находится накануне полного восстания, и что вторая, третья и четвертая шайки совершенно будут безопасны с этой стороны от нападения войск, занятых местными шайками, опирающимися на борисовские леса. Менее безопасно было положение шаек на левом берегу Днепра. Их воевода принял в ближайшее свое ведение.

Непосредственно он начальствовал над шестой шайкой; Жуковскому-Косе поручил пятую и дал блистательное поручение завладеть батареей в Кричеве.

Довудцею четвертой (рогачёвской) шайки был назначен Держановский-Станиславович, которому не пришлось доехать до места сбора: он был связан крестьянами.

В третьей (черноруцкой) шайке начальник был Олендзский-Антоний; он обладал красноречием, и охотой к разглагольствованиям заразил свою шайку.

Во вторую (сенненскую) шайку, был назначен Жебровский-Костка, человек общительный, который любил бывать и кушать в гостях; шайка его, перебравшись, скоро в Минскую губернию, долго не могла забыть что могилёвская водка вкуснее минской.

Не доставало пулкувника-довудцы для оршанской шайки. Но недолго продолжалось ее сиротство, Фаддею Чудовскому попался где-то беглый поручик Екатеринославского гренадерского полка Будзилович, который, снабженный фальшивым билетом, пробирался в Царство Польское. Чудовский уговорил его остаться, послал его к Топору, который и выдал ему с радостью номинацию.

Будзилович, дамский поклонник, всякому прозвищу предпочел незатейливое имя Ян Пихевич. Полезнее всех возможных военных академий находил он для военного дела учреждение образцового пехотного полка, и с этой точки зрения смотрел на формирование своей шайки. Любил он также музыку и сам хорошо трубил пехотные сигналы.

Одно обстоятельство замедлило взрыв. Губернское начальство, имея в виду польские демонстрации, особенно в дни годовщины разных шляхетных воспоминаний, которые поляки, до конца не додумывая, считают блистательными, предписывало земской полиции, от 14-го апреля, наблюдать за ними с особенным вниманием и осторожностью, и для примера указывало на 21-е апреля (3-е мая по н. с). Каналом польских чиновников, с помощью еврейской почты, те, кому знать не подлежало, знали об этом ранее, нежели те, к кому предписания относились. Предугадывая, что к этому времени вся полиция будет на ногах и свободным проездам может встретиться помеха, воевода решил начать выезд из домов в понедельник 22-го апреля, когда полиция, успокоясь, предастся отдыху, с тем чтобы к вечеру быть всем на местах, 23-го формировать и устраивать шайки, и в ночь на 24-е число открытыми действиями заявить в разных местах о повсеместно вспыхнувшем мятеже. Воевода особенно настаивал на одновременном открытие действий всеми шайками.

В то же время были выданы следующие распоряжения:

1) Вербуя в шайки, требовать от поступающего в короткой присяге беспрекословного повиновения.{18}

2) Объявлять населению о прекращении власти русского царя и о новой власти короля польского и императора французов.

3) Разглашать о близком следовании французских войск и войск короля польского.

4) Сулить народу всевозможные льготы, раздавать возмутительные грамоты, в случае надобности увеличивать обещания.

5) Уничтожать все правительственные знаки, дела, и прерывать ход правительственной администрации.

6) Захватывать всякие казенные суммы и запасы.

7) Для привлечения народа удерживаться от своеволия, с населением отнюдь не чинить никаких убийств, побоев, насилия и грабежей.

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я