Мать (Горький Максим, 1906)

25

В сенях кто-то громко завозился. Они оба, вздрогнув, взглянули друг на друга.

Дверь отворилась медленно, и в нее грузно вошел Рыбин.

– Вот! – подняв голову и улыбаясь, сказал он. – Нашего Фому тянет ко всему – ко хлебу, к вину, кланяйтесь ему!..

Он был одет в полушубок, залитый дегтем, в лапти, за поясом у него торчали черные рукавицы и на голове мохнатая шапка.

– Здоровы ли? Выпустили тебя, Павел? Так. Каково живешь, Ниловна? – Он широко улыбался, показывая белые зубы, голос его звучал мягче, чем раньше, лицо еще гуще заросло бородой.

Мать обрадовалась, подошла к нему, жала его большую, черную руку и, вдыхая здоровый, крепкий запах дегтя, говорила:

– Ах, ты… ну, я рада!..

Павел улыбался, разглядывая Рыбина.

– Хорош мужичок!

Медленно раздеваясь, Рыбин говорил:

– Да, опять мужиком заделался, вы в господа помаленьку выходите, а я – назад обращаюсь… вот!

Одергивая пестрядинную рубаху, он прошел в комнату, окинул ее внимательным взглядом и заявил:

– Имущества не прибавилось у вас, видать, а книжек больше стало, – так! Ну, сказывайте, как дела?

Он сел, широко расставив ноги, уперся в колена ладонями вопросительно ощупывая Павла темными глазами, добродушно улыбаясь, ждал ответа.

– Дела идут бойко! – сказал Павел.

– Пашем да сеем, хвастать не умеем, а урожай соберем, сварим бражку, ляжем в лежку – так? – балагурил Рыбин.

– Как вы живете, Михаиле Иваныч? – спросил Павел, садясь против него.

– Ничего. Ладно живу. В Едильгееве приостановился, слыхали – Едильгеево? Хорошее село. Две ярмарки в году, жителей боле двух тысяч, – злой народ! Земли нет, в уделе арендуют, плохая землишка. Порядился я в батраки к одному мироеду – там их как мух на мертвом теле. Деготь гоним, уголь жгем. Получаю за работу вчетверо меньше, а спину ломаю вдвое больше, чем здесь, – вот! Семеро нас у него, у мироеда. Ничего, – народ все молодой, все тамошние, кроме меня, – грамотные все. Один парень – Ефим, такой ярый, беда!

– Вы что же, беседуете с ними? – спросил Павел оживленно.

– Не молчу. У меня с собой захвачены все здешние листочки – тридцать четыре их. Но я больше Библией действую, там есть что взять, книга толстая, казенная, синод печатал, верить можно!

Он подмигнул Павлу и, усмехаясь, продолжал:

– Только этого мало. Я к тебе за книжками явился. Мы тут вдвоем, Ефим этот со мной, – деготь возили, ну, дали крюку, заехали к тебе! Ты меня снабди книжками, покуда Ефим не пришел, – ему лишнее много знать…

Мать смотрела на Рыбина, и ей казалось, что вместе с пиджаком он снял с себя еще что-то. Стал менее солиден, и глаза у него смотрели хитрее, не так открыто, как раньше.

– Мама, – сказал Павел, – вы сходите, принесите книг. Там знают, что дать. Скажете – для деревни.

– Хорошо! – сказала мать. – Вот самовар поспеет – я и схожу.

– И ты по этим делам пошла, Ниловна? – усмехаясь, спросил Рыбин. – Так. Охотников до книжек у нас много там. Учитель приохочивает, – говорят, парень хороший, хотя из духовного звания. Учителька тоже есть, верстах в семи. Ну, они запрещенной книгой не действуют, народ казенный, – боятся. А мне требуется запрещенная, острая книга, я под их руку буду подкладывать… Коли становой или поп увидят, что книга-то запрещенная, подумают – учителя сеют! А я в сторонке, до времени, останусь.

И, довольный своей мудростью, он весело оскалил зубы.

«Ишь ты! – подумала мать. – Смотришь медведем, а живешь ласой…»

– Как вы думаете, – спросил Павел, – если заподозрят учителей в том, что они запрещенные книги раздают, – посадят в острог за это?

– Посадят, – а что? – спросил Рыбин.

– Вы давали книжки, а – не они! Вам и в острог идти…

– Чудак! – усмехнулся Рыбин, хлопая рукой по колену. – Кто на меня подумает? Простой мужик этаким делом занимается, разве это бывает? Книга – дело господское, им за нее и отвечать…

Мать чувствовала, что Павел не понимает Рыбина, и видела, что он прищурил глаза, – значит, сердится. Она осторожно и мягко сказала:

– Михаил Иванович так хочет, чтобы он дело делал, а на расправу за него другие шли…

– Вот! – сказал Рыбин, гладя бороду. – До времени.

– Мама! – сухо окликнул Павел. – Если кто-нибудь из наших, Андрей, примерно, сделает что-нибудь под мою руку, а меня в тюрьму посадят – ты что скажешь?

Мать вздрогнула, недоуменно взглянула на сына и сказала, отрицательно качая головой:

– Разве можно против товарища так поступить?

– Ага-а! – протянул Рыбин. – Понял я тебя, Павел!

Насмешливо подмигнув, он обратился к матери:

– Тут, мать, дело тонкое.

И снова, поучительно, к Павлу:

– Зелено ты думаешь, брат! В тайном деле – чести нет. Рассуди: первое, в тюрьму посадят прежде того парня, у которого книгу найдут, а не учителей – раз. Второе, хотя учителя дают и разрешенную книгу, но суть в ней та же, что и в запрещенной, только слова другие, правды меньше – два. Значит, они того же хотят, что и я, только идут проселком, а я большой дорогой, – перед начальством же мы одинаково виноваты, верно? А третье, мне, брат, до них дела нет, – пеший конному не товарищ. Против мужика я так, может, и не захочу сделать. А они – один попович, другая – помещикова дочь, – зачем им надо народ поднять – я не знаю. Их господские мысли мне, мужику, неведомы. Что сам я делаю – я знаю, а чего они хотят – это мне неизвестно. Тысячу лет люди аккуратно господами были, с мужика шкуру драли, а вдруг – проснулись и давай мужику глаза протирать. Я, брат, до сказок не охотник, а это – вроде сказки. От меня всякие господа далеко. Едешь зимой полем, впереди что-то живое мельтешит, а что оно? Волк, лиса или просто собака – не вижу! Далеко.

Мать взглянула на сына. Лицо у него было грустное. А глаза Рыбина блестели темным блеском, он смотрел на Павла самодовольно и, возбужденно расчесывая пальцами бороду, говорил:

– Любезничать мне время нет. Жизнь смотрит строго; на псарне – не в овчарне, всякая стая по-своему лает…

– Есть господа, – заговорила мать, вспомнив знакомые лица. – которые убивают себя за народ, всю жизнь в тюрьмах мучаются…

– Им и счет особый и почет другой! – сказал Рыбин. – Мужик богатеет – в баре прет, барин беднеет – к мужику идет. Поневоле душа чиста, коли мошна пуста. Помнишь, Павел, ты мне объяснял, что кто как живет, так и думает, и ежели рабочий говорит – да, хозяин должен сказать – нет, а ежели рабочий говорит – нет, так хозяин, по природе своей, обязательно кричит – да! Так вот и у мужика с барином разные природы. Коли мужик сыт – барин ночь не спит. Конечно, во всяком звании – свой сукин сын, и всех мужиков защищать я не согласен…

Он поднялся на ноги, темный, сильный. Лицо его потускнело, борода вздрогнула, точно он неслышно щелкнул зубами, и продолжал пониженным голосом:

– Прошлялся я по фабрикам пять лет, отвык от деревни, вот! Пришел туда, поглядел, вижу – не могу я так жить! Понимаешь? Не могу! Вы тут живете – вы обид таких не видите. А там – голод за человеком тенью ползет и нет надежды на хлеб, нету! Голод души сожрал, лики человеческие стер, не живут люди, гниют в неизбывной нужде… И кругом, как воронье, начальство сторожит – нет ли лишнего куска у тебя? Увидит, вырвет, в харю тебе даст…

Рыбин оглянулся, наклонился к Павлу, опираясь рукой на стол.

– Мне даже тошно стало, как взглянул я снова на эту жизнь. Вижу – не могу! Однако поборол себя, – нет, думаю, шалишь, душа! Я останусь! Я вам хлеба не достану, а кашу заварю, – я, брат, заварю ее! Несу в себе обиду за людей и на людей. Она у меня ножом в сердце стоит и качается.

У него вспотел лоб, он, медленно надвигаясь на Павла, положил ему руку на плечо. Рука вздрагивала.

– Давай помощь мне! Давай книг, да таких, чтобы, прочитав, человек покою себе не находил. Ежа под череп посадить надо, ежа колючего! Скажи своим городским, которые для вас пишут, – для деревни тоже писали бы! Пусть валяют так, чтобы деревню варом обдало, – чтобы народ на смерть полез!

Он поднял руку и, раздельно произнося каждое слово, глухо сказал:

– Смертию смерть поправ – вот! Значит – умри, чтобы люди воскресли. И пусть умрут тысячи, чтобы воскресли тьмы народа по всей земле! Вот. Умереть легко. Воскресли бы! Поднялись бы люди!

Мать внесла самовар, искоса глядя на Рыбина. Его слова, тяжелые и сильные, подавляли ее. И было в нем что-то напоминавшее ей мужа ее, тот – так же оскаливал зубы, двигал руками, засучивая рукава, в том жила такая же нетерпеливая злоба, нетерпеливая, но немая. Этот – говорил. И был менее страшен.

– Это надо! – сказал Павел, тряхнув головой. – Давайте нам материал, мы будем вам печатать газету…

Мать с улыбкой поглядела на сына, покачала головой и, молча одевшись, ушла из дома.

– Делай! Все доставим. Пишите проще, чтобы телята понимали! – выкрикивал Рыбин.

В кухне отворилась дверь, кто-то вошел.

– Это Ефим! – сказал Рыбин, заглядывая в кухню. – Иди сюда, Ефим! Вот – Ефим, а этого человека зовут – Павел, я тебе говорил про него.

Перед Павлом встал, держа в руках шапку и глядя на него исподлобья серыми глазами, русоволосый широколицый парень в коротком полушубке, стройный и, должно быть, сильный.

– Доброго здоровья! – сиповато сказал он и, пожав руку Павла, пригладил обеими руками прямые волосы. Оглянул комнату и тотчас же медленно, точно подкрадываясь, пошел к полке с книгами.

– Увидал! – сказал Рыбин, подмигнув Павлу. Ефим повернулся, взглянул на него и стал рассматривать книги, говоря:

– Сколько чтения-то у вас! А читать, верно, некогда. В деревне больше время для этого дела…

– А охоты меньше? – спросил Павел.

– Зачем? И охота есть! – ответил парень, потирая подбородок. – Народ начал пошевеливать мозгой. «Геология» – это что?

Павел объяснил.

– Нам не требуется! – сказал парень, ставя книгу на полку.

Рыбин шумно вздохнул и заметил:

– Мужику не то интересно, откуда земля явилась, а как она по рукам разошлась, – как землю из-под ног у народа господа выдернули? Стоит она или вертится, это не важно – ты ее хоть на веревке повесь, – давала бы есть; хоть гвоздем к небу прибей – кормила бы людей!..

– «История рабства», – снова прочитал Ефим и спросил Павла:

– Про нас?

– Есть и о крепостном праве! – сказал Павел, давая ему другую книгу. Ефим взял ее, повертел в руках и, отложив в сторону, спокойно сказал:

– Это – прошло!

– Вы сами – имеете надел? – осведомился Павел.

– Мы? Имеем! Трое нас братьев, а надела – четыре десятины. Песочек – медь им чистить хорошо, а для хлеба – неспособная земля!..

Помолчав, он продолжал:

– Я от земли освободился, – что она? Кормить не кормит, а руки вяжет. Четвертый год в батраки хожу. А осенью мне в солдаты идти. Дядя Михаиле говорит – не ходи! Теперь, говорит, солдат посылают народ бить. А я думаю идти. Войско и при Степане Разине народ било и при Пугачеве. Пора это прекратить. Как по-вашему? – спросил он, пристально глядя на Павла.

– Пора! – с улыбкой ответил тот. – Только – трудно! Надо знать, что говорить солдатам и как сказать…

– Поучимся – сумеем! – сказал Ефим.

– Если начальство на этом поймает – расстрелять может, – закончил Павел, с любопытством глядя на Ефима.

– Оно – не помилует! – спокойно согласился парень и снова начал рассматривать книги.

– Пей чай, Ефим, скоро ехать! – заметил Рыбин.

– Сейчас! – отозвался парень и снова спросил: – Революция – бунт?

Пришел Андрей, красный, распаренный и угрюмый. Молча пожал руку Ефима, сел рядом с Рыбиным и, оглянув его, усмехнулся.

– Что невесело смотришь? – спросил Рыбин, ударив его ладонью по колену.

– Да так, – ответил хохол.

– Тоже рабочий? – спросил Ефим, кивая головой на Андрея.

– Тоже! – ответил Андрей. – А что?

– Он первый раз фабричных видит! – объяснил Рыбин. – Народ, говорит, особенный…

– Чем? – спросил Павел.

Ефим внимательно осмотрел Андрея и сказал:

– Кость у вас острая. Мужик круглее костью…

– Мужик спокойнее на ногах стоит! – добавил Рыбин. – Он под собой землю чувствует, хоть и нет ее у него, но он чувствует – земля! А фабричный – вроде птицы: родины нет, дома нет, сегодня – здесь, завтра – там! Его и баба к месту не привязывает, чуть что – прощай, милая, в бок тебе вилами! И пошел искать, где лучше. А мужик вокруг себя хочет сделать лучше, не сходя с места. Вон мать пришла!

Ефим подошел к Павлу, спросив:

– Может, дадите мне книжку какую-нибудь?

– Пожалуйста! – охотно отозвался Павел.

Глаза парня жадно вспыхнули, и он быстро заговорил:

– Я ворочу! Наши тут поблизости деготь возят, они и привезут.

Рыбин, уже одетый, туго подпоясанный, сказал Ефиму:

– Едем, пора!

– Вот, почитаю я! – воскликнул Ефим, указывая на книги и широко улыбаясь.

Когда они ушли, Павел оживленно воскликнул, обращаясь к Андрею:

– Видел чертей?..

– Да-а! – медленно протянул хохол. – Как тучи…

– Михайло-то? – воскликнула мать. – Будто и не жил на фабрике, совсем мужиком стал! И какой страшный!

– Жаль, не было тебя! – сказал Павел Андрею, который хмуро смотрел в свой стакан чая, сидя у стола. – Вот посмотрел бы ты на игру сердца, – ты все о сердце говоришь! Тут Рыбин таких паров нагнал, – опрокинул меня, задавил!.. Я ему и возражать но мог. Сколько в нем недоверия к людям, и как он их дешево ценит! Верно говорит мать – страшную силу несет в себе этот человек!..

– Это я видел! – угрюмо сказал хохол. – Отравили людей! Когда они поднимутся – они будут все опрокидывать подряд! Им нужно голую землю, – и они оголят ее, все сорвут!

Он говорил медленно, и было видно, что думает о другом.

Мать осторожно дотронулась до него.

– Ты бы встряхнулся, Андрюша!

– Подождите, ненько, родная моя! – тихо и ласково попросил хохол.

И вдруг, возбуждаясь, он заговорил, ударив рукой по столу:

– Да, Павел, мужик обнажит землю себе, если он встанет на ноги! Как после чумы – он все пожгет, чтобы все следы обид своих пеплом развеять…

– А потом встанет нам на дороге! – тихо заметил Павел.

– Наше дело – не допустить этого! Наше дело, Павел, сдержать его! Мы к нему всех ближе, – нам он поверит, за нами пойдет!

– Знаешь, Рыбин предлагает нам издавать газету для деревни! – сообщил Павел.

– И – надо!

Павел усмехнулся и сказал:

– Обидно мне, что я не поспорил с ним!

Хохол, потирая голову, спокойно заметил:

– Еще поспорим! Ты играй на своей сопелке – у кого ноги в землю не вросли, те под твою музыку танцевать будут! Рыбин верно сказал – мы под собой земли не чувствуем, да и не должны, потому на нас и положено раскачать ее. Покачнем раз – люди оторвутся, покачнем два – и еще!

Мать, усмехаясь, молвила:

– Для тебя, Андрюша, все просто!

– Ну да! – сказал хохол. – Просто! Как жизнь!

Через несколько минут он сказал:

– Я пойду в поле, похожу…

– После бани-то? Ветрено, продует тебя! – предупредила мать.

– Вот и надо, чтобы продуло! – ответил он.

– Смотри, простудишься! – ласково сказал Павел. – Лучше ляг.

– Нет, я пойду!

И, одевшись, молча ушел…

– Тяжело ему! – заметила мать, вздохнув.

– Знаешь что, – сказал ей Павел, – хорошо ты сделала, что после этого стала с ним на ты говорить!

Она, удивленно взглянув на него, ответила:

– Да я и не заметила, как это вышло! Он для меня такой близкий стал, – и не знаю, как сказать!

– Хорошее у тебя сердце, мать! – тихо проговорил Павел.

– Только бы тебе, – и всем вам, – хоть как-нибудь помогла я! Сумела бы!..

– Не бойся – сумеешь!..

Она тихонько засмеялась, говоря:

– А вот не бояться-то я и не умею!

– Ладно, мама! Молчим! – сказал Павел. – Знай – я тебя крепко, крепко благодарю!

Она ушла в кухню, чтобы не смущать его своими слезами. Хохол воротился поздно вечером усталый и тотчас же лег спать, сказав:

– Верст десять пробежал я, думаю…

– Помогло? – спросил Павел.

– Не мешай, спать буду! И замолчал, точно умер.

Спустя несколько времени пришел Весовщиков, оборванный, грязный и недовольный, как всегда.

– Не слыхал, кто Исайку убил? – спросил он Павла, неуклюже шагая по комнате.

– Нет! – кратко отозвался Павел.

– Нашелся человек – не побрезговал! А я все собирался сам его задавить. Мое это дело, – самое подходящее мне!

– Брось ты, Николай, такие речи! – дружелюбно сказал ему Павел.

– Что это, в самом деле! – ласково подхватила мать. – Сердце мягкое, а сам – рычит. Зачем это?

В эту минуту ей было приятно видеть Николая, даже его рябое лицо показалось красивее.

– Не гожусь я ни для чего, кроме как для таких делов! – сказал Николай, пожимая плечами. – Думаю, думаю – где мое место? Нету места мне! Надо говорить с людьми, а я – не умею. Вижу я все, все обиды людские чувствую, а сказать – не могу! Немая душа.

Он подошел к Павлу и, опустив голову, ковыряя пальцем стол, сказал как-то по-детски, не похоже на него, жалобно:

– Дайте вы мне какую-нибудь тяжелую работу, братцы! Не могу я так, без толку жить! Вы все в деле. Вижу я – растет оно, а я – в стороне! Вожу бревна, доски. Разве можно для этого жить? Дайте тяжелую работу!

Павел взял его за руку и потянул его к себе.

– Дадим!..

Но из-за полога раздался голос хохла:

– Я тебя, Николай, выучу набирать буквы, и ты будешь наборщиком у нас, – ладно?

Николай пошел к нему, говоря:

– Если научишь, я тебе за это нож подарю…

– Убирайся к черту с ножом! – крикнул хохол и вдруг засмеялся.

– Хороший нож! – настаивал Николай. Павел тоже засмеялся.

Тогда Весовщиков остановился среди комнаты и спросил:

– Это вы надо мной?

– Ну да! – ответил хохол, спрыгнув с постели. – Вот что – идемте в поле, гулять. Ночь лунная, хорошая. Идем?

– Хорошо! – сказал Павел.

– И я пойду! – заявил Николай. – Я люблю, хохол, когда ты смеешься…

– А я – когда ты подарки обещаешь! – ответил хохол усмехаясь.

Когда он одевался в кухне, мать сказала ему ворчливо:

– Теплее оденься…

А когда они ушли все трое, она, посмотрев на них в окно, взглянула на образа и тихо сказала:

– Господи – помоги им!..

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я